Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 193 – Татьяна Соломатина

Клеопатра разрыдалась. Она была искренна, сожалея о том, что доносила на своих благодетелей. Впрочем, и доносила она от души. Что поделать, «девица оного поведения».

Андрей Прокофьевич переждал. Клёпа быстро успокоилась. Он сощурил глаза, резанул:

— И про сына Ларисы Алексеевны не знала?

— Вот вам крест, не знала, вот вам истинный крест! – слишком поспешно затараторила Клёпа, мелко крестясь.

Мгновенным неуловимым движением, приподнявшись с кресла, полицмейстер выписал Клёпе звонкую оплеуху.

— Про сына только доктор Сапожников и княгиня Данзайр знали! – выкрикнула Клёпа и тут же ойкнула, закусив губу.

Андрей Прокофьевич усмехнулся, откинувшись в кресле:

— Подслушивать ты умеешь, Клеопатра. Что же ты такую важную информацию от меня утаила?

Клёпа снова разрыдалась. На сей раз бурно. Андрей Прокофьевич налил стакан воды, подал проститутке. Выстукивая зубами о край стакана, она опорожнила его до дна. Чуть успокоившись, высказалась с горьким бабьим сочувствием:

— Так ить Ларису Алексеевну я люблю. А вас всего лишь боюсь.

— Любовь, значит, посильнее страха будет? – спросил Андрей Прокофьевич. В вопросе его не было ни насмешки, ни пренебрежения.

Проститутка кивнула.

— А если страх сильнее?

Твёрдо глядя ему в глаза, Клёпа серьёзно ответила:

— Значится, это и не любовь. Приятность, знаете ли. Или выгода какая. Или и то и то. Но не любовь.

Дмитрий Петрович застал Александра Николаевича одного в ординаторской. Положил на стол потёртый рубль и несколько мелких монет.

— За визиты. А с Верой Игнатьевной осторожней. Она тебе прежде всего руководитель клиники, профессор! И уж после – всё остальное.

Александр Николаевич с сакральным ужасом уставился на деньги, не заметив сальной шуточки Концевича. Дмитрий Петрович сперва неверно истолковал его взгляд.

— Не привык к такой деньге? – саркастически скривился он.

— Нет! Тьфу ты, я не об этом! Мы же никому не помогли! Старая девушка и вовсе умерла. Со штукатуром ещё неизвестно. А прачкин сынок… Бегом мне к нему надо, бегом! Хоть свяжу её, а сделаю! – Белозерский вскочил, взволнованно заметался по ординаторской.

— Ты если будешь только за выздоровление брать, по миру пойдёшь. Врач берёт за визит. С прачки я ничего не брал, к слову. Она стиркой и починкой белья расплачивается, если ты не сообразил. У штукатура деньги бывают, если между расчётом и запоем вовремя зайти. А старая девушка – та ещё кубышка. Померла не померла, а мы дело делали.

— Да-да, конечно-конечно! Нельзя иначе! – бормотал Александр Николаевич, совершенно не слушая Дмитрия Петровича. – Я обязан её убедить. Но если убедить невозможно, но я могу сохранить жизнь тому, кто во власти тёмной бабы…

Сняв халат и схватив саквояж, он вынесся из ординаторской.

Дмитрий Петрович прибрал деньги со стола.

— У меня в сохранности будут. До конца месяца на одних принципах не продержишься, – он ухмыльнулся, но тут же брови его скользнули вверх, отражая неожиданную мысль. – Что-то везёт мне в последнее время на принципиальных. С одной стороны, с ними проще, а с другой… – тут мысль остановилась. «Другая сторона» принципиальных не находила отражения в сознании Дмитрия Петровича. И не могла найти из-за разности внутреннего устройства.

Прачка стирала бельё в углу тёмной клетушки. Сынишка выглядел хуже, чем вчера. Дыхание было реже и тяжелее, рефлексы – угнетённей. Но он ещё сражался: его лихорадило, он метался, хотя и был без сознания.