Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 178 – Татьяна Соломатина

Поневоле Вера Игнатьевна прыснула. Вот уж действительно, так тяжёл дьявольский хлороформ, что иначе как хероформом и не назвать. Если не хуже.

— Но она и без того загнулась, любушка. Говорю же, старенькая ить была. Александр Николаевич её, как померла, уж и рассёк. Один щен живой. А прочие померли. Крупные такие. Она-то сама средненькая была. Видать, кобелина здоровенный по сердцу пришёлся. Так что вот, Вера Игнатьевна, хотите или не хотите, а будет у нас теперь при конюшне официальный пёс, – строго сказал Иван Ильич. – Кобелёк. Буду выкармливать! Александр Николаевич велел назвать Аскляпием.

— Может, Асклепием?

История была и очень печальная, и очень трогательная, и невероятно забавная одновременно.

— Велел, может, и Асклепием. А будет Аскляпий! – глубоко затянувшись, Иван Ильич помолчал. – Как Аскляпия обиходили, мамку евонную упокоили, то уж как бросился мне на сено Александр Николаевич и как давай рыдать, чисто дитя малое! Я его, знамо, успокаивать. Мол, пожила сучка, и нормально пожила. Ни разу битой не видал. Не только у меня столовалась. Хитрая была и ласковая. С кобелями у них это дело тоже не как у людёв. Никогда ещё тварь живая никого не насиловала ни по роду её, ни в перекрест. Это только человек на такое способен, чёртово семя! Сучка не захочет, кобель не вскочит. Да и померла-то на тёплых руках, как пришла – и поела, и попила. Не на голодное пузо в останний шлях! И закопали, а не как… Чего ж ты рыдаешь-то, родной ты мой?! Ты ж взрослый дяденька, доктор! Так он а ну реветь, что не про ту сучку, хотя и про ту тоже, – Иван Ильич хитро прищурился, глядя на Веру Игнатьевну.

Она вздохнула, улыбнулась в ответ.

— Язви тебя в корень, конфидент ты наш ненаглядный! – потрепав Ивана Ильича по плечу, она поднялась. – Пошли смотреть твоего Асклепия.

— Аскляпия! – упрямился Иван Ильич.

— Надеюсь, Александр Николаевич просветил тебя, кто он такой.

— А как же! Этого уж у него не отнять. Уж как угомонился носом хлюпать, я ему стакан поднёс. Он за кутёнком наблюдает, объяснил мне, как молоко разводить, будто я не знаю, господи! Поучи отца это самое, ага! Но оно ладно, лишь бы успокоился. И давай он мне говорить, что значит этот самый Аскляпий и Денис ещё какой-то…

— Дионис! – рассмеялась Вера.

Они с Иваном Ильичом неспешно шли к новой конюшне. Вере Игнатьевне вдруг стало очень и очень хорошо на душе.

— Так я же и говорю! Мол, и Аскляпия того, и Дениса из мамок, уже умерших, тоже достали цезаревым сечением. То у нас любой коновал деревенский знает, что оно так бывает. Но тут, стало быть, всё красиво, само собой. Не просто брюхо разрезать, а цезарево сечение. И что этот самый Аскляпий, Аполлонов сын, дюже знаменитый врач был в древности…

Иван Ильич журчал как чистый ручей, тёк потоком… И всё туда, к вечному синему морю, к вечному белому горюч-камню Алатырю… Всё про буйну головушку, про ясные очи, про ретивое сердце… От века до века… Где уж непременно человек режет, грабит, насилует, убивает человека.

Вера вздохнула. Она и не заметила, как пришли. Так ласково, так славно Иван Ильич перекладывал на свой лад рассказанные ему Сашей мифы и легенды об Асклепии, что Вера Игнатьевна отвлеклась.

— Вот и он, Аскляпий Аполлонов! – представил Иван Ильич.

В уютной корзине, ладной и дорогой (никак Сашка послал за ней в дорогущий магазин; у любимых скотчтерьеров императрицы корзины скромнее) лежал (рядом специальная грелка, ишь ты, всё Сашка учёл!) весьма ладный щенок. Вера внимательней пригляделась.