Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 159 – Татьяна Соломатина

Вера Игнатьевна сидела за столом в профессорском кабинете и смотрела пустыми глазами на дверь. Ей необходимо было принять ряд сложных решений, и принять быстро. В особенности нельзя было откладывать разговор с Владимиром Сергеевичем.

Но тут в кабинет ворвался здоровенный мужчина, на котором с двух сторон висли доктора Нилов и Порудоминский. Натура была из тех, что вола кулаком валят. Но он был явно не мужицкого племени. Скорее, из купцов. Из тех, что рано или поздно получают дворянство. А паче чаяния наследники не подведут – то и дворянство потомственное.

— Где она? Что с ней? – взревел он, разбрасывая, очевидно не в первый раз, докторов. – А вы кто такая? Где профессор? Эти господа обещали мне профессора!

— Вера Игнатьевна! Простите! Это господин Ремизов, он невменяемый! – тяжело дыша, пояснил Порудоминский.

— Наша неизвестная летаргия у господина Ремизова в доме гувернанткой служит, – пояснил Нилов.

— А я вот как раз и есть профессор! – вдруг развеселилась Вера, которой всё сразу стало понятно. – Вера Игнатьевна Данзайр, доктор медицины, – она подошла к Ремизову, протянула руку.

Проницательно глянув, он немедленно пожал её руку.

— Ремизов. Матвей Сергеевич. Купец первой гильдии. Коли вы профессор, так ведите меня к ней скорее!

— Мы от адреса пошли по адресу, – вставил Нилов, – чтобы только выяснить. А он вот как сорвался, нас в карету запихнул! – по-детски пожаловался Иван Сергеевич.

Вера еле сдержала смех. Дала господам докторам знак выйти и оставить её наедине с «медведем».

— Сядьте!

Ремизов, помедлив лишь мгновение, сел на указанный стул.

— Жива ваша гувернантка. Вы, насколько я разбираюсь – а я разбираюсь в таких, как вы! – и не перебивайте меня! – сподличали!

Он весь вспыхнул, затем уставился в пол обиженным ребёнком, если можно представить себе обиженного ребёнка таких размеров, который к тому же ревёт басом. Вдруг как-то грузно осел и с шумом втянул воздух.

— Вы ещё заревите! Хорошо, хорошо. Не сподличали, – Вера Игнатьевна налила стакан воды и подала ему. – Сострастничали. Что в случае этой совсем ещё девочки – одно и то же.

Ремизов одним махом опрокинул стакан, вскочил и заметался по кабинету.

— Я же знал! Знал, для какой дряни ей эти деньги! Я всё знал! Вы правы, я подлец, подлец! Я люблю её! Люблю с первого дня! А она стояла такая гордая, на всё готовая ради этого ничтожества. Что ж вы за бабский род дурной такой, а?! Я ей открылся. Я ей предложение сделал. А она мне про тысячи для этого никчёмного… – он на миг смутился, видимо окоротив готовое сорваться с языка грязное словцо. – Меня ж гордыня обуяла, вы поймите! Да-с! И желание ещё, да!

Он шлёпнулся на стул, всхлипнувший под ним, и сам налил из графина ещё стакан воды, опрокинул.

— Ну да, а «род дурной» – так уж непременно бабский! – проворчала Вера. Впрочем, без злобы.

— Я ужаснулся! Готова честь свою продать?! И замуж не надо, лишь бы какого-то… тьфу, червя, пиявку! – деньгами снабдить?!

— Нехитрый сюжет, Матвей Сергеевич. Гувернантка попросила шальную сумму для того, в кого она, как считала, была влюблена. Вы дали в обмен на девственность. Сомнительная сделка. Причём для вас. Ни одна девственность столько не стоит!

Вера не выдержала и рассмеялась довольно добродушно. Ремизов был крайне удивлён таковой реакцией. Тем более женщины. Пусть она сто раз профессор и доктор медицины. Он ошарашенно уставился на неё. Но Вера лишь плечами пожала.