Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 149 – Татьяна Соломатина

За разговором они уже устроили Елену Петровну в коляске со всем возможным комфортом. У извозчика дочка младшая ровесницей барышне была, и мысль эта острой жалостью всколыхнула сердце.

— Что ж он там такое с ней сотворил, инженер-то?! – вскипело в нём отцовское воображение.

— Не мути, и без тебя мутно! – окоротил дворник. – Да вряд ли чего. Он не по этому делу. Всё больше по картишкам. А с бабами так, свист. Вот они его и любят, свистуна. Не первая дурочка его из долгов выручает. Прибёгла с конвертом, а сейчас-то при ней нет. Смекаешь? Ага!

Извозчик смирил в себе порыв и только покачал головой.

— Мы про господ всё знаем. Они про нас ничего и знать не хотят! – подвёл итог дворник.

— Так-то, судя по платьишку, откудова ей билетов набрать для выручений? – усомнился извозчик.

Дворник усмехнулся:

— У любой бабёнки товар на продажу найдётся. Эта – свеженькая, совсем молодица. Оно когда из чувств или за то хотя бы, что по первости, – и задорого может уйти. Ты давай ехай! В больничке Ивана Ильича спросишь.

— Доктора?

— Дружка моего! Ивана Ильича. Всё про хвори всякие знает. Когда-то, вот как ты, извозом пробавлялся, тогда и познакомились. Золотой человек! Земляк мой. Оба мы с Малороссии. Верное дело. Я таких люблю. Дорога большая, людей на ней много, а человека редко встретишь! Бывай, увидимся! Звать меня Петро Дьяченко.

Извозчик назвал своё имя. Мужики пожали друг другу руки. Извозчик взобрался на козлы, тронул. Дворник некоторое время глядел вослед дрожкам. Затем повернул к воротам, где его ожидала метла.

— Ох! Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался! Мало, видать, бил! Нарожают эдакой дряни, а розог вишнёвых жалеют, – и он принялся умело орудовать метлой, что-то с видом невероятно умудрённым пересказывая тротуару.

* * *

Ася в растрёпанных чувствах меряла шагами сестринскую. Её поразило то, что Александр Николаевич её оттолкнул. Убежал! Не просто поразило, а уязвило. Если бы Анна Львовна была способна не только испытывать чувства, но и мало-мальски анализировать оные, она бы поразилась: до чего она зла! Где-то в глубине её не слишком развитой души жило стойкое убеждение, что мужчины только того и ждут и ради этого на всё готовы. И если уж девушка сама себя предлагает, то перед эдаким-то товаром ни один купец не устоит! То, что Белозерский, которого она первая – сама! – приласкала, предложила себя, считай, на витрине раскинулась и вывеску приколотила, – отказался от неё, прожигало её насквозь.

Она была не просто зла, а ещё и несчастна. Конечно, она приняла немного опия. Немного. Хотя прежнее «немного» мало-помалу приходилось увеличивать. Но вместо уже привычных радости и покоя от капелек (которые перекочевали из пипетки в чайную ложку) только ярче вспыхнули обида, несчастье и злость. Кое-как проработав ночь, забывшись на час от усталости поутру, она снова проснулась несчастной. Снова приняла ложечку. И снова запылали в ней обида и злость. Она и не заметила, что совсем не думает о ребёнке, о женихе. Она не помнила, что сегодня ночью в мир едва пришёл и тут же покинул его младенец, которого так ждала и любила несчастная мать. Весь мир состоял из того, что её оскорбил тот, кого она любит. Самое страшное оскорбление, которое мужчина может нанести женщине, – не захотеть её.