Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 147 – Татьяна Соломатина

— А ты, в свою очередь, браво сражался с ней в койке! – припечатала Анастасия, перебив отца.

— Белозерский, пора удирать, – шепнула Вера ему в самое ухо. – Пусть хоть поубивают друг друга! Я-то ладно, а вот ты!

— Я не могу оставить пациентку, нуждающуюся в помощи! – громко и упрямо сказал Александр Николаевич.

— Ой, беда! Что ж ты, Ольга, без нас копыта не отбросила-то, а? Теперь этот молодой болван долгом врачебным к лобному месту пригвождён, вместо того чтобы бегом бежать от греха… – пробормотала Вера.

Анастасия уселась в кресло. Закинула ногу на ногу. Деловито, с расстановкой, а главное – бесстрастно (что невероятно настораживало), вроде как срезюмировала:

— Она – моя мать. У неё есть имя и отчество, глубокоуважаемый Андрей Прокофьевич. Я бы попросила вас держаться в рамках приличий, хотя бы внешних, которые вам самому так дороги. Итак, я знаю, что у тебя был внебрачный сын. Ровесник ещё одного твоего сына от нелюбимой женщины. Вот какой ты приличный человек, Papa. Пример для подражания. Я полюбила твоего сына от любимой женщины, моего, соответственно, брата, похожего на тебя в молодости как две капли воды, или точнее сказать: две капли крови, – тут Анастасия как-то зловеще не то прихрюкнула, не то хмыкнула, словно только что сообразила (такие речи, по правде говоря, не обдумывают, а гонят волной), и, видимо, это едва сделанное открытие её ужасно напугало… – Получается, папочка, что я влюбилась в копию тебя. И, значит, я порочнее, чем ты. Чем ты можешь себе представить! Я пожелала собственного отца, выходит?! Это уже неважно. Всё уже совершенно неважно. Я встретила в Ницце твоего побочного сына, копию тебя, влюбилась и родила ребёнка от своего единокровного брата. Я рада, что мать мне всё открыла. Даже то, что ребёнок жив. Да, она тоже лгала мне. Из страха. Перед тобой ли, перед светом – неважно. Но если я прежде оплакивала умершее своё дитя, то теперь я испытываю омерзение к живущему плоду этой порочнейшей связи. Ты можешь с этим жить? Судя по всему, можешь. А твоя «святая» женщина? Наверное, может, иначе бы в газетах уже что-то было. Мама – не смогла.

— Ваша мать ещё жива, Анастасия! – выступил Белозерский.

Его очень удивляло бездействие Веры, с интересом слушавшей монолог девчонки.

— Да, матушка ваша с дозой промахнулась, если и имела намерение себя жизни лишить, – наконец заговорила Вера Игнатьевна, обращаясь к Анастасии. – Подозреваю, что намерение было, и серьёзное. Иначе бы зачем она перевесила весь этот груз на вас? Вы на удивление неплохо справляетесь, Анастасия Андреевна! Не иначе не сообразили по молодости, как тяжелы эти камни. Ну ничего. Если и надорвётесь, то Жан Шарко оставил потрясающую школу. А лучше выбросьте из головы жизни родителей и займитесь своей. У вас хорошие задатки. Мать ваша жива. По крайней мере, пока. В госпитале мы сможем оказать ей помощь в надлежащем объёме. Она не учла свой застарелый анамнез злоупотребления разнообразными обезболивающими веществами. Теперь ты, Андрей Прокофьевич! – Вера обернулась к полицмейстеру, вышла вперёд, словно закрывая собой Александра Николаевича. – Врачебная этика и деонтология предписывает хранить в тайне абсолютно всё увиденное и услышанное в доме пациента. Паче чаяния вы с дочерью головы друг другу снесёте – и то в качестве свидетелей нас не привлекут, поскольку мы здесь для пациентки. Это во-первых. Осознай, пожалуйста. Я тебя сто лет знаю, ты человек разумный. Но злость твоя будет искать выход. А посему… Во-вторых и в-главных, мы забираем Ольгу в клинику.