Книга Клинок трех царств, страница 120 – Елизавета Дворецкая

Попрощавшись, Мистина пошел к себе в избу, где жил со своими детьми. И вдруг остановился посреди двора на мостках.

Мысль была проста, лежала на поверхности, но вспыхнула в голове с силой и очевидностью молнии в ночном небе.

Навели грозу на бедного отца Ставракия, сказала Величана. Да ведь так и есть – навели грозу! Нужды нет, что в пергаменте была безлепица, цепочка букв, срисованная с первого попавшего под руку обрывка из Псалтири. Списанная наоборот – чтобы не сразу догадались, чтобы дать время взойти и окрепнуть слухам. Греческие письмена указали на греков – то есть на отца Ставракия и диакона Агапия. И пусть причинить вред чарами не удалось – жаб слишком быстро нашли, поклад другое дело сделал – восстановил весь Киев против греков.

Да и был ли на самом деле поклад? Молодая княгиня Прияслава, любимая внучка могучей колдуньи Рагноры, с самого начала сказала: от такого поклада толку мало, зарыть надо было или хорошо спрятать, чтобы никто не знал… На крыльцо бросить – это не испортить, это только напугать.

Выходит, вреда от чар жабьи ловцы не ждали! А нужно было именно это – греческие письмена, чтобы возбудить злобу на греков!

Мистина развернулся, возвратился в старую избу, подошел к вновь вставшей ему навстречу удивленной Величане – неслышно, как виденье, так что самый чуткий младенец не проснулся бы, – молча поцеловал ее и снова исчез, оставив ту с открытым ртом.

Открытие, сделанное посреди собственного двора, значительно прояснило мысли и облегчило понимание дела. Если целью жабьих чар было опорочить отца Ставракия, то со многих это снимало вину. Предславичам и прочим киевским моравам это ни к чему – они за свою веру радеют, к отцу Ставракию молиться и исповедоваться ходят. Совсем сомнительной делалась вина жидинов – те держались своей веры и, зная свою уязвимость, на чужие хвост не поднимали. На древлян Мистина почти не думал: среди них сыскался бы едва ли хоть кто, умеющий держать калам в руке и знающий о силе писаных значков. Захотели бы бросить тень на папаса – шапку бы у него украли и в нее жаб завернули.

А вот зачем это немцам – ответ долго искать не приходилось. Самое меньшее – месть за недавнюю неудачу епископа Адальберта, жажда досадить грекам, уже занявшим место христианских просветителей Киева. Может быть – и попытка их вытеснить. Любой же урон грекам в Киеве неизбежно сказался бы на Эльге, а этого Мистина не мог допустить. То, что касалось хрупкого равновесия сил между Эльгой и ее сыном-соправителем, требовало величайшей осторожности. Тем более потому, что близ этих весов находился еще один грузик, отброшенный в сторону, но не уничтоженный – Улеб, приемный сын Мистины, а значит, Ута и вся его семья. И, когда быстрая его мысль обежала все эти соображения, стало ясно: открытие одно прояснило, но все прочее только усложнило.

Не входя в избу, Мистина сел на ступеньку крыльца и устремил взгляд в сумерки двора. Две сушеные жабы на палочке означали куда больше, чем казалось на первый взгляд. Дело не в попытке порчи из ревности, даже не в попытке разрушить намеченный союз между двумя влиятельными киевскими мужами. Оттон, Генрихов сын, ныне «наисиятельнейший император», вновь желает обрести духовное влияние на Русь. Римский папа хочет потеснить патриарха царьградского там, куда тот лишь подумывает войти. Учитывая, что всего пару лет назад Эльга сама хотела того же, да и необходимость иметь орудие давления на греков, пугая их немцами, никуда за два года не делась… Понимая, что игра пошла на слишком большие ставки, Мистина тем лучше понимал опасность необдуманных действий. Взять немцев и кинуть в поруб недолго, Святослав так бы и поступил, если бы заподозрил, что они пробыли совсем не с той целью, о какой объявили. Но Мистина не стремился даже обнаруживать свои подозрения, пока не узнает больше.