Книга Счастливчик, страница 30 – Рене Леблан

— Паскуда подлая… чтоб тебе издохнуть!

Николетт была уверена — он говорит не о Гюи, и не об Урсуле. Это ей, Николетт, он желает смерти. Невольно она снова расплакалась.

Наступил вечер. Двор погрузился в серо-лиловые сумерки. Собаки лениво забрехали, услышав, что кто-то идёт от дома, но тут же смолкли. Это был Окассен. Он отпер дверь погреба и вошёл внутрь, покачиваясь, потому что до сих пор не отрезвел до конца.

Урсула, сидевшая на полу, подняла лицо — мрачное, но не заплаканное. Её угольно-чёрные глаза выражали беспредельную злобу. Но Окассен не испугался, хотя обычно вздрагивал от взглядов Урсулы.

— Почему же ты не рыдаешь? — злорадно спросил он. — Твой милый помер, я сам проткнул ему горло копьём. Ты должна убиваться от горя!

Урсула молчала, продолжая сверлить его злобным взглядом. Окассен пнул её ногой.

— Встань, когда с тобой говорит сеньор!

Урсула поднялась. Руки у неё заметно дрожали. Окассен взял её за подбородок и посмотрел ей в лицо, словно видел впервые.

— У тебя подлые глаза, девка, ты желаешь мне зла. А известно ли тебе, что по закону я могу повесить тебя? Ты мне изменила, нарушила право первой ночи.

— Сеньор никогда не пользовался этим правом, — хрипло проговорила Урсула. — И даже не брал за это пеню.

— Это касалось других, но не тебя, — сказал он, тихо рассмеявшись. — А ты теперь будешь выплачивать эту пеню всю жизнь.

— У нас мало земли, — сдавленным голосом ответила Урсула, — Мы с матерью всегда работали на барщине.

Она отступила на шаг назад, чтобы не чувствовать его пьяного дыхания.

— Мне не нужны от тебя деньги, — с отвращением сказал Окассен. — Ты будешь платить по-другому.

Он схватил её за плечи и швырнул наземь. Через минуту он уже ожесточённо терзал на ней одежду. Все движения Окассена были неумелыми, он сам чувствовал это и потому действовал ещё грубее. Урсула терпела молча, закусив перекошенные губы. Впрочем, насилие длилось недолго — лишь дважды проникнув внутрь, Окассен обрызгал её тёплой влагой. И тотчас шарахнулся от девушки, словно от какой-то мерзости. Поднялся, шатаясь, с трудом поправил на себе одежду и вдруг согнулся в углу. Его вырвало.

«Не от вина, — подумала Урсула. — От меня».

Ссора между Окассеном и Гюи не переросла в войну, хотя отношения оставались напряжёнными. Гюи повсюду орал, что намылит холку щенку Витри, но никаких действий пока не предпринимал. В имении Витри царила неестественная тишина, готовая вот-вот взорваться скандалом.

Все знали, что Окассен сошёлся с Урсулой, и это казалось странным даже крестьянам. Раньше он так гордился своим целомудрием, на дух не переносил разговоров приятелей об интрижках с женщинами. А теперь Урсула каждый вечер приходила в усадьбу и ночевала в его спальне. На людях Окассен разговаривал с ней грубо и презрительно, и никогда не называл по имени — то «девка», то просто «эй, ты».

Но Урсула больше не смотрела на молодого сеньора с ненавистью. Наоборот, снимала с него плащ, когда он приезжал домой, подавала полотенце, стараясь опередить Николетт. Той почему-то стыдно было расспрашивать подругу об этих отношениях. Урсула сама избегала её, едва цедила сквозь зубы: «Здравствуй», и тотчас опускала глаза. То ли стыдилась своей некрасивой связи, то ли думала, что Николетт презирает её.