Книга Запад есть Запад, Восток есть Восток, страница 24 – Израиль Мазус

— И в тюрьме тоже не собираюсь, я еще по дороге туда сбегу, — засмеялся Фролов.

— Это просто удивительно, как это ты, пехота, после стольких лет войны в живых остался, с твоими-то детскими фантазиями, — покачал головой Кузнецов.

— Сбегу, сбегу, — действительно почти по-детски проговорил Фролов.

Кузнецов встал, сделал несколько шагов в сторону двери, потом вернулся, но садиться не стал. Лицо его нахмурилось, взгляд снова стал тяжелым.

Он сказал:

— В сущности, я такой же московский студент, как и ты. На фронт ушел из университета. Думал, что смогу тебе помочь, но не получилось. Прости, но больше нам с тобой говорить не о чем. Сейчас вызову конвойных, и тебя отведут в камеру. Предполагаю, что тебе назначат нового следователя, но знаю, что ни у кого из них разговора с тобой не получится. Возможно, что еще увидимся, а если не увидимся, то я тебе желаю остаться живым и как можно скорее выйти на свободу. Владимир Афанасьевич, ты ни разу не назвал меня по имени. Это сознательно, или ты просто забыл?

— Забыл.

— Напомнить? — спросил Кузнецов.

— Не стоит. Все равно скоро опять забуду.

— Я почему-то так и думал, — с огорчением проговорил Кузнецов.

* * *

Несколько недель Фролов провел в тюремной камере. На допрос не вызывали, и он все больше склонялся к мысли, что дело его завершено и передано в трибунал. От тех сокамерников, которых туда уводили, он знал — осужденные содержались в соседней камере и с ними перестукивались, — что десять лет заключения это почти детский срок. Фролов все еще не считал себя виновным, но к суду готовиться перестал. Хотя и была у него слабая надежда, что среди членов трибунала может оказаться офицер, который поймет, до чего же это нелепо, что среди власовцев и шпионов (сокамерники о себе ничего и не скрывали) им приводят на суд такого человека, как Фролов. Боевого офицера, который здесь, в Вене, всего лишь хотел начать свою семейную жизнь, чтобы затем продолжить ее в Москве. Он обратит на это внимание других членов трибунала, и тогда… он будет вспоминать все эти дни, как страшный сон. А лучше, если и совсем не вспоминать. Однако чем дольше длилась тюремная жизнь, тем слабее светил ему этот призрачный свет надежды. И совсем погас, когда в последних числах августа в одном из крохотных кабинетов тюрьмы ничем не приметный гражданский человек, не поднимая глаз, положил перед ним половинчатый лист бумаги и попросил прочесть и подписать.

— Что это? — спросил Фролов.

— Читайте, там все написано.

Это было постановление Особого совещания при МГБ СССР о том, что он, Фролов, воспользовавшись своим служебным положением, вошел в круг австрийских белоэмигрантов, и под их сильным влиянием совершил измену родине в виде целого ряда поступков. Данные поступки полностью обнажили его глубоко скрытую прежде враждебность к СССР, основанную на антисоветских убеждениях, и признаны соответствующими статье 58–1б УК РСФСР. В связи с чем Фролов Владимир Афанасьевич приговаривается к 25 годам лишения свободы, пяти годам ссылки и еще пяти годам поражения в правах.

— Ну, вот и все, — удивляясь собственному спокойствию, тихо сказал Фролов, взял ручку и аккуратно расписался на том месте, где была поставлена галочка.