Книга Запад есть Запад, Восток есть Восток, страница 20 – Израиль Мазус

— Опять все наизнанку вывернул. Какой же ты опасный человек…

— Был опасным… для немцев. На то она и война была. А своим я не враг.

— Ага, может, когда-то и вправду был ты свой, да только теперь в это верится с большим трудом…

— Для вас, может, и вправду не свой, а своим как был свой, так им и остался. Как вы сейчас со мной играете, гражданин начальник, я когда-то с немцами играл…

— Что?! Да ты никак с немцами сравнил меня, сволочь!

Кузнецов неожиданно и с криком вскочил со стула, чтобы глядя сверху вниз, так поначалу показалось Фролову, ему удобнее было придавливать его своим взглядом. Однако он ошибся. Кузнецов встал не только для этого. От сильного улара кулаком прямо в лицо Фролов свалился на пол вместе со стулом.

— Чтоб язык не распускал, — сказал Кузнецов, — здесь тебе не библиотека. Подними стул и садись.

Фролов поставил стул на прежнее место и сел. Потом сплюнул на пол кровь и приложил платок к губам. Губы были разбиты.

Кузнецов склонился над чистым листом бумаги и, судя по всему, приступил, наконец, к записи протокола допроса. Почерк у Кузнецова был мелким и быстрым. «Крыса», — подумал Фролов, тем более что помещение, в котором они сидели, было подвальным. Некоторые слова, которые всегда начинались с новой строки, Кузнецов подчеркивал, и было понятно, что они обозначают «вопрос» и «ответ».

Еще вчера Фролов был убежден, что война окончилась, и теперь уже неоткуда было взяться тем, быстро сменяющим друг друга, окрашенным кровью дням, которые и были войной. Вот почему все происходящее с ним теперь он воспринял, как начало боя. Те же самые ощущения, но только, так ему теперь казалось, еще более вязкие, плохо предсказуемые, чем те, которые он испытывал когда-то…

Еще совсем недавно он хорошо понимал, что перевезти Ольгу в Москву будет очень не просто. Но только любые трудности казались ему ничтожными по сравнению с теми рисками, которым он подвергал и своих солдат, и себя в любом из боев. Как он заблуждался! Война-то не окончилась. Для Крыловых и Кузнецовых она все еще продолжалась. Да и та война, на которой Фролов воевал, была не такая таинственная, как эта, а открытая, простая как шахматы. Потому что у любой игры, даже самой сложной, есть свои правила и законы. А у этих, так получилось, что никаких законов нет. Они на свою войну могут призвать любого гражданина, который понятия не имеет, что рядом с ним все еще продолжаются бои.

Когда-то Фролов считал, что СМЕРШ — это такая же боевая и понятная боевая сила, действия которой были столь же важны для добывания общей победы, как участие в ней любого другого рода войск. Теперь так больше не думал. Ведь если они способны совершать то, что лично с ним сегодня совершили, не означает ли это, что и с другими людьми они поступали точно так же? Что они не различают, где свои, где чужие. Но кто им это позволил? Ведь кто-то должен об этом знать. Неужели некому?

Пока Кузнецов трудился над протоколом, Фролов был предоставлен самому себе. И чем дольше думал над своим новым положением, тем отчетливее понимал, какая огромная опасность нависла не только над ним, но и над Ольгой, над ее семьей, над отцом Александром. В эти мгновения он впервые услышал, как сильно бьется его сердце.

«Что я наделал!» — эта мысль чуть было не превратилась в крик, Фролов еле опомнился.