Книга Последние дни Помпей, страница 47 – Эдвард Бульвер-Литтон

— Продать нашу Нидию! Ну нет, – сказала Стратоника сердито.

Нидия с глубоким вздохом вся поникла и снова ухватилась за тунику своего заступника.

— Вздор! – вмешался Клодий властно. – Вы не посмеете отказать мне. Что это еще за разговоры? Попробуйте оскорбить меня, и вы разорены. Разве ты, Бурдон, не клиент моего родственника Пансы? Разве я не оракул для амфитеатра и для его героев? Довольно мне сказать слово, и можете перебить все свои сосуды с вином – все равно не продадите ни капли. Главк, эта рабыня твоя.

Бурдон поскреб в затылке – он явно был в затруднении.

— Эта девушка мне дороже золота.

— Назови цену, я богат, – сказал Главк.

Древние италийцы все готовы были продать, а тем более бедную слепую девушку – в этом отношении они мало отличались от нынешних итальянцев.

— Я заплатила за нее шесть тысяч сестерциев, а теперь она стоит двенадцать, – пробормотала Стратоника.

— Ты получишь двадцать. Пойдем сейчас же к претору, а потом ко мне за деньгами.

— Я не продал бы нашу дорогую Нидию и за сто тысяч, но мне хочется услужить благородному Клодию, – сказал Бурдон жалобно. – А ты поговоришь с Пансой насчет места распорядителя на играх, благородный Клодий? Оно как раз по мне.

— Ты его получишь, – сказал Клодий и добавил шепотом: – Этот грек может тебя озолотить: деньги сыплются из него, как из сита; отметь этот день белым камешком, мой Приам.

— Что ж, по рукам? – спросил Главк, как обычно при заключении сделки.

— По рукам, – ответил Бурдон.

— Значит… значит, я пойду с тобой? Какое счастье! – прошептала Нидия.

— Да, моя красавица. Отныне самой тяжкой твоей обязанностью будет петь греческие гимны красивейшей женщине в Помпеях.

Девушка высвободилась из его рук. Лицо ее, такое радостное мгновение назад, переменилось; она тяжело вздохнула и, снова схватив его за руку, сказала:

— Я думала, ты возьмешь меня к себе!

— Да, на первых порах. Но пойдем, мне недосуг.

Утреннее солнце сияло над маленьким благоухающим садом в перистиле у афинянина. Он лежал, опираясь на локоть, печальный и задумчивый, на аккуратно подстриженной траве; легкий тент защищал его от знойных лучей.

Во время раскопок этого замечательного дома в саду нашли панцирь черепахи, которая там жила. Это странное звено в цепи творения, существо, лишенное природой всех радостей жизни, кроме пассивного и сонного восприятия окружающего, поселилось там за много лет до того, как Главк купил дом; это событие произошло так давно, что не сохранилось в человеческой памяти, но говорят, что черепахи живут невероятно долго. Дом строили, потом перестраивали, его владельцы менялись и умирали, а черепаха все влачила свое медленное и безразличное существование.

Во время землетрясения, которое за шестнадцать лет до описываемого нами времени разрушило многие здания города и перепугало жителей, дом, в котором теперь жил Главк, сильно пострадал. Обитатели надолго его покинули; вернувшись, они расчистили руины, которые погребли под собой сад, и нашли там черепаху, целую и невредимую, – она и не подозревала о том, какое разрушение совершилось вокруг. Казалось, она со своей холодной кровью и вялыми движениями была заколдована; но она вовсе не была такой бездеятельной, какой казалась; размеренно и неуклонно ползла она вперед; дюйм за дюймом она вращалась по маленькой своей орбите, и целые месяцы проходили, пока она завершала круг. Она была неутомима, эта черепаха! Терпеливо и с трудом двигалась она по пути, который сама избрала, не проявляя никакого интереса к окружающему, словно философ, погруженный в себя. Было что-то величественное в ее себялюбивом одиночестве! Солнце, которое ее грело, дожди, которые ее мочили, воздух, которым она дышала, были ее единственными и неизменными радостями. Неприметная смена времен года в этом теплом климате не тревожила ее. Она была защищена панцирем, как святой – своим благочестием, мудрец – своей мудростью или влюбленный – надеждой.