Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 71 – Екатерина Блынская

* * *

Кошкодёриха не была бы самой собой, если б не побежала сразу к Ёше на смену.

Сидя среди задумчивых дурачков, смирно подпирающих забор, Кошкодёриха поведала ему свои мысли.

— Надо Анжелку вызывать срочно.

— Да… а так она его ж закружит… Я помню, тогда-то закружила. А теперь небось совсем с катушек свернёт. Он же теперь ударенный у нас, – вздохнул Ёша, складывая коротенькие ручки на круглом, как шар, животе.

— Так а я о чём! Срочно!

* * *

Среди ночи Ника никак не могла заснуть. С вечера видела она сон, как метнулась у нее между ногами громадная рыбина и, схватив ее за хвост, она выбросила её на берег к ногам Никиты с такой силой, что на сторону полетела золотно-солнечная чешуя.

И после, проснувшись, Ника долго думала, к чему сон. И что скажет Никита.

Через хруст и тиканье сверчков и кузнечиков в теплой траве Ника расслышала ещё звуки.

То были шаги, тяжеловатые, ленивые. Ника нашарила под подушкой травмат. Без него она не спала. Пристав к стенке, она дошла до двери, зацепленной на кривой гвоздик. Та ещё защита от вежливых.

А вдруг это враг?

— Кому неймётся? – спросила Ника через дверь, и тут же дверь отскочила от косяка, и в баню, пригнувшись, вошёл Никита, снова стукнувшись о сухой букет отросшей шевелюрой.

— Наведьмачила? – спросил он.

Ника опустила травмат.

— Я тут это… спать не могу… Переправил Валерку в Щекино на лодке, а потом прямо сюда… Вверх по теченью… как в песне…

— Тебя сюда никто не звал, – огрызнулась Ника. – Как в песне!

— Ну что ты опять начинаешь!

— Я продолжаю.

— А я хотел тебе хорошее сказать.

— Что? Что жена едет?

Никита поднял брови:

— Чего? Куда?

— Твоя проститутошная подстилка Кошкодёриха и твой братик вызвали твою жинку. Так что жди. Скоро притаранит твоя рукавица с белой ручки не стряхнешь. Лариска мне нашептала уже.

Никита пожал плечами:

— Вот же новость. Быстрее Телеграма работают…

— Это всё они. От меня! Залякались, что я тебя опять, первого парня на дерёвне, у всех уведу.

— А… Да меня и уводить не надо… – сказал Никита и стал расстёгивать сине-белую полосатую рубашку, сделав шаг на Нику.

Та, отступив, больно ударилась о стену костлявыми лопатками.

— Пьяный. Чумовой.

— Да я трохи протверёз уже.

— Хай тебя твоя шлюшка …

— Да вона мне не сподобалась. Ты мне сподобалась…

Никита ногой прихлопнул дверь, подхватил под мышки Нику и поднял её к своему лицу, глаза к глазам.

— Ты эту тельняшку когда-нибудь снимаешь? – спросил он и дёрнул давнишнюю ткань за ворот. Тельняшка затрещала и распалась.

— Это же твоя… твоя… ты её тогда у меня оставил…когда в учагу не поступил… – прошептала Ника.

Ника чувствовала, что сейчас всё зло переплавится в высокопробную страсть. И очень способствовали опять этому кузнечики.

Больно впился ей под ребра край жёсткой перчатки, а Никита, он тоже привык впиваться, не мог теперь уйти.

Уже утром, когда серый свет только-только начинает высасывать гущину темноты, Ника, поднявшись над лицом Никиты, сказала тихо:

— Ты мне всю жизнь изломал…

— Я её и склею.

— Только если возможно. А то знаешь, у японцев есть такое, они золотом клеют фарфор, и на нём от этого образуются узоры.

— Кинцуги, – улыбнулся Никита. – Искусство золотого шва.

— Да… Только шов, хоть и золотой, всё равно виден!

— Вот и хорошо. Пусть будет виден.