Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 126 – Екатерина Блынская

Когда наступил февраль, Ника не могла поверить, что случилось то, чего ждали, тихо ждали многие. То, что ударило, как гром. Нет, она до последнего не верила, что военные действия переместятся с Донбасса сюда. Что начнётся война. Что будут битвы. Что будут предатели, подпольщики, перебежчики, пятисотники. Она видела, как бежали её вчерашние друзья, как в социальных сетях начинается травля, начинается настоящее мракобесие. И желание уйти и убежать сменилось на желание остаться и попасть в гущу событий. Попасть туда, во что бы то ни стало, причаститься, пристать.

Теперь уже ни о каком беге не было и речи. Хотя с происходящим, со смещением смыслов, с насаждением тёмной стороны вопроса она была не согласна. Она была против убийств, но война казалась ей лечебницей для душевнобольных, для тех, кто впадал в эти бесконечные депрессии в соцсетях, постил котиков и собачек, сидьмя сидел в тиктоке, не мог жить без доставки и пятничных зависаний по злачным местам обеих столиц. Но вскоре и те, кто был против войны, стали врагами. И те, кто промолчал, и те, кто был ошарашен и потерян, с кем быть. Требовалось занять сторону, не побывав нигде. Занять сторону было можно, своими глазами взглянув на происходящее, оказавшись в спорном месте, в спорное время. Стать не наблюдателем, а участником.

Время заставляло быстро делать выбор. В Москве, где было всё спокойно, где мало что изменилось в повседневной жизни столичных жителей, и там, где города превращались в руины, погибали пленные, брали сельца, кладя сотни лучших, а города – десятки тысяч… И ложь, ложь и правда, которая страшна, как боль. Потери, которые ужасны, победы, которые на крови, и ужасное, презрительное малодушие среди тех, кто ничего не хочет знать о «негативе». А этот «негатив» шёл в каждый дом, и его закатывали в асфальт, перемащивали плиточкой, задвигали рекламными щитами, прятали другую сторону войны, лукаво называя её «колониальной». И жили дальше так, как до этого. Ведь ничего не происходило лично с ними, никого не убили рядом, никому не пришлось хлебнуть ещё. Но сейчас уже расшатанная колесница вот-вот найдёт свою колею и косы, которые разят стальными крыльями врага, уже пристёгнуты к колёсам. Всех сразят эти косы, а кого не сразят, так подранят.

И теперь Ника видела перед собой человека, библиотекаря, который выучился в гуманитарном университете, защитил диплом и вернулся на родину. А остальное пусть будет сверху. Кому он стал служить, чтобы выжить? Какому богу отдан? Кому радеет? Почему не удовлетворился жизнью сельского труженика?

Но сверху лежит то, что он приехал в родное село после того, как его родители тянули изо всех сил его образование. И он… он не может жениться, не может растить здесь детей, не может здесь быть счастлив, потому что какие-то люди решили, что молодым здесь не место.

Этот человек, чтобы жить, должен отсюда уехать, вот как! Потому что он не хочет выживать, не для того родился! Навесьте ему идей, что он защитник Святой Руси, что он Краеугольный Камень русского характера, что он представитель истинного, высокого, исконного народа… Нет, на идеях он дождётся, когда погреб опустеет и доедятся последние огурцы, потому что его зарплата в библиотеке – шесть тысяч рублей. Да его просто жалко, и очень понятно, что он хочет бежать, и понятно, что он пойдёт и будет работать на тех, кто обеспечит ему, хотя бы кусок хлеба к его заготовкам. А если подходить к этой проблеме имперски, то…