Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 120 – Екатерина Блынская

И сколько он её ждёт? Ездил ли он, искал. А жена? А… что вообще это было… Похищение?

Ника тихонько приоткрыла переднюю дверь, Никита даже не шелохнулся. В бардачке среди документов валялась пачка «Винстона» с зажигалкой внутри. Ника, думая, что согреется, закурила.

Нет, дым не грел. Наоборот, он подкатил к горлу, встал поперек и заставил закашляться.

Тут уже Никита проснулся, дёрнулся и, выпав из машины, подбежал к Нике.

— Ты где была, что случилось? У тебя… что у тебя с лицом?

— А что у меня… с лицом? – переспросила, колотясь от озноба, Ника. – Я откуда знаю…

— Да что такое-то! Скорее, в больницу.

И Никита затолкал Нику в машину. Первым делом она схватилась за бутылку воды, всегда стоящую в подстаканнике возле ручника, и выпила её полностью. И сразу же от небольшого тепла ощутила яростную боль в нижней челюсти.

А потом, когда Никита уже молча развернулся и погнал в больницу, Нику накрыло от переживаний или ещё чего-то непонятного.

Она внезапно поняла, что Никита везёт ее в райцентр.

— Стой, стой! Останови, тормози! – крикнула она.

Никита притормозил.

Ника вытерла лоб, обнаружила в салонное зеркало, что у нее исцарапана щека до крови. И лицо снизу покраснело, это ссадина или трещина там…неясно.

— Что случилось? – спросил Никита, беря её за руку.

Руки у Ники были холодные, она дрожала. А на Никите и вовсе лица не было.

— Я тоже хотела бы знать. Тормознули какие-то хмыри, сказали, что, если я ещё нос буду совать не в свои дела, они меня прикопают. Пахнуло девяностыми. Ну, я одному в морду ногой успела двинуть с заднего сиденья, а потом не помню. Сюда ударили. – Ника потерла подбородок. – А проснулась девочка аж за Апасово, в яру.

— Я тебя всю ночь искал…

— Ну вот… – сморщилась Ника – Теперь, желая вызвать во мне праведный гнев и силу отмщения, будем считать, что им это удалось…

— Но что это за уроды?

— «Коктейлю Молотова» всё равно, что это за уроды. Скажу честно, по машинам я их выпасу. А уж дальше пусть дрожат, пусть дрожат, собаки серые.

И Ника снова схватилась за челюсть.

— Дай я посмотрю, я все-таки учился на доктора…

— Из тебя доктор, как из меня… балерина.

— А что… балерина нормальная была бы лет двадцать назад.

— Ну ты и засранец.

Никита прижал голову Ники ко лбу, ощупал ее лицо.

— Я никогда так не пугался, Ник, никогда. Я думал, я умру. А перелома нет. Грамотно ударили просто. На отключку.

— Что на это скажет…

— Мне вообще… честно… Всё равно уже.

— Ну вот… Ему всё равно. Я есть хочу…

— Может, в больницу?

— Нет, домой. Мне холодно, и я есть хочу.

Никита хотел ещё раз дотронуться до Ники, но она посмотрела на него полными обиды глазами.

* * *

— Ты хоть скажи… ничего они тебе не сделали, а? А то я их перестреляю. Я их точно всех перестреляю. Бошки поотрываю. Да где у тебя кипятильник!!!

Пока Ника сидела в кровати, в куче теплых вещей, набросанных на неё Никитой, Никиту распирало от благородного гнева.

Он сбегал к колонке за водой, наконец, нашел кипятильник и тазик и пожарил Нике хлеб на плитке.

Вода быстро зашумела в ведре, и Никита поналивал бутылки и сунул их под одеяло Нике, чтоб она согрелась.

Ника выгнала Никиту на улицу и, быстро поплескавшись в тазу и отмыв грязь приключений, снова занырнула в постель, только уже расправив её, на чистую, чуть влажную простыню. Эта бытовая неустроенность, конечно, сильно раздражала, но в итоге, ничего не меняла. Как жили тут столетиями, купаясь в реке до самого ледостава почти, так и жили.