Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 119 – Екатерина Блынская

У почты Ника окончательно выдохлась. Напилась из колонки железистой воды, вымыла лицо, от чего холод не просто не отрезвил, а довёл её до дрожи и онемения пальцев.

Сегодня было тихо, и ничего не прилетало в район. Вертолётчики сделали облёт, и теперь видны были маленькие мигающие точки на ковровом от наползающей облачности небе. Ника прошла ещё немного. Уже теряя силы окончательно, добрела до магазина.

Чувство голода доводило до тошноты. Оставался последний рывок, семь километров. Четыре до переезда, и там уже машина, если она там есть… И ещё три до дома. Через лес.

Идя по дороге, Ника ощутила вибрацию асфальта, оглянувшись, увидела вдали что-то темное, без фар.

Оступив, как можно дальше от дороги в ячмень, Ника занырнула в ложбинку.

Колоски были твердые, волоски белыми и ломкими, зёрна высыпались при прикосновении. Но на этом поле не начиналась уборочная, хоть и был почти конец августа.

Нике это показалось странным. А потом она догадалась, что это поле приграничное, что вон как раз та дорога, откуда можно попасть на Украину, ничем не прикрытая, и она шла по ней.

Движущаяся темнота оказалась колонной военной техники. Она ехала со стороны райцентра. Там её выгрузили, видимо, с эшелона, и теперь она следовала к границе.

Ника только сейчас догадалась, что колонна идёт по полю. Не по дороге, а по полю. Прямо по ячменю и прямо на неё. Хоть дорога и рядом, колонна про-ехала через лес и едет по полю.

Ника побежала к лесополосе. Наверное, от страха, может, от обиды, что едут по полю, по ячменю.

Колонну сопровождали бронированные автомобили, которым, конечно же, было плевать, по какой дороге ехать. До лесополосы было совсем недалеко, и, добежав до берёз, Ника почувствовала, как проваливается в темноту. Как её накрывает, как заслонкой, гул и всеобъемлющий ужас. Внезапно всё выключилось, и только навстречу полетели тонкие хрупкие белые веточки березы и опашка, совсем свежая, с холодными ломтями жирной земли.

* * *

Казалось, что не может быть такого беспросветного одурения. Без снов, а в вязкой, глубокой тишине, нарушаемой только похрустыванием насекомого люда. То муравей тащит кусочек соломины или сухую почку березы, или ползет по листве жук-рогач, постукивая копытцами. Близко к земле не отличить, кто живёт: ты на ней, или она для тебя. Чем ниже прильнешь к волоконцам крученой муравы, пасмам сухих трав, волосам земным, тем тоньше она начнет говорить, и тем скорее достучится, долепечет до тебя своими трогательными, беззащитными голосками.

Пока Ника лежала на земле, начался день. А когда она очнулась, встала, сняла с себя кусочки мха и травинок, палочки, белые суставчики ветвей, иссушенные ветрами и солнцем и другими природными стихиями, всё уже стало тёплым, но она всё равно не могла согреться.

Ника пошла медленно, переезд был уже виден, белые столбики, остановка с закрашенным до половины синей краской волком. Когда привыкаешь к собственной силе, к уверенности, что всё можешь, принять слабость уже невозможно.

За переездом Ника увидела свою машину. Только стояла она уже по-другому. Закрытая, чуть с запотевшими стеклами. Ника подошла, не зная, что и предположить. Ведь кто-то её перегнал. Кто?

Она подошла к машине, к водительскому сиденью. И даже не особенно удивилась, увидев, что, оперевшись головой на стекло, спит Никита. Сказать, что она замёрзла, было не сказать ничего, но чувствовалось, что там, в машине, все же потеплее.