Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 109 – Екатерина Блынская

Попадать в Ричку Ника не собиралась, но эта тяжёлая металлическая вещь с таким свистом неслась на пса, что тот подпрыгнул и пробил своим тщедушным тельцем сразу три телевизора, которые сохли под виноградом.

Во всех трёх оказались огромные дырени: летящий рычаг-посох хоть и не попал в цель, а шороху навёл.

От этого воспоминания Нике стало смешно.

— Эх, шмякнуть бы по воде этим рычагом! – подумала Ника, – Сколько бы всплыло рыбы!

Но тихий плеск приближался. Комары как обезумели. Ника гоняла их полынной веткой и старалась присмотреться к тому, кто плыл по реке. В воде ещё было всё видно, песок на дне стал белым, и на его фоне мелькали сабельки щурят, гоняющих верхоплавку. По реке кто-то плыл явно. И направлялся сюда.

— Кто бы это мог быть?

У Ники побежали мурашки по спине. Ноги замёрзли на мостике и она прыгнула в тёплую воду.

Это, конечно, был Никита. Он стал выходить, и Ника его узнала по чернолаковой кисти, и ремешкам под локтем.

— Что? Жена тебя так разогрела, что ты в речку пошел охладится? – спросила Ника, не скрывая своей ревности.

— А ты что тут стоишь одна? Пасёшь кого то? – спросил Никита, смахивая здоровой рукой с волос водяные брызги. – Я просто проверил, смогу я доплыть от себя досюда… Всё таки полтора километра по реке.

— А я просто гуляю и думаю. Душно в помещении сидеть. Как будто я ожидалка какая-то. – фыркнула Ника.

— Ожидалка… слово-то какое… А я давно так не плавал. Навык потерял.

— Ну, не знаю… махнул же?

Никита подошёл по воде к Нике и взял её за руку. Но она выдернула руку и отошла к берегу.

— Зря ты дуешься. – и Никита бросил в Нику длинной водорослью, которая повисла у неё на плече.

— Я не дуюсь. Я и не думаю скучать. Возьму вон, за Вершину выйду.

Никита обернулся и получил водорослью в лицо.

— Что? За кого?

— За кого надо.

— Так, значит.

— А как же ещё?

— И почему ты наезжаешь?

— Да потому, потому!

И Ника, топнув ногой, побежала вверх по горке.

Никита ещё посидел, передыхая, пошлепал рукой по воде, разорвал водорослевый хвост на мелкие клочки…

— За Вершину, значит, да? Ну, что ж…

И забравшись на пристёгнутую поблизости Манюшкину лодку хотел прыгнуть. Но не стал. Понял, что назад не доплывёт. Отжав плавки, неспешно поднялся на горку и повернул к своему дому.

* * *

Вершина с утра был в хорошем настроении. У него всё складывалось в идеальную картину мира. И нежный пар тумана из долин, восходящий вверх для сгущения в облаках, и пересвисты птиц над лугом, где живописно паслась белая кобыла с серым жеребенком, и опавшие от жары, скрученные в золотую хрупкую чешую полуминдальные листья осин и длинные, ярко-жёлтые лезвия ивовых, лежащих в траве и на тропинке. И дрожащий после дождя окоем, и все в нём, что было видно, чистое и прекрасное, благоуханное, как в третий день создания…

Пока Вершина заколачивал штыбку между двумя досками, новил ограду для коз, они несколько раз подошли к нему, и, кивая, поприветствовали. Это было приятно.

— Здравствуйте и вам, панночки-козы и малые ваши дети… – улыбнулся Вершина, думая, что сейчас у него такое летящее настроение, что пора искупаться.

До работы был ещё час, только семь утра прозвонило с его прямоугольных, бабкиных часов «Луч» в рыжем деревянном коробе.

Вершина потянулся, взял на плечо полосатое советское полотенце, которое помнило его маленьким, и пошел в свою заводь, где оставлял под мостом мыло и мочалку.