Книга Время ласточек, страница 113 – Екатерина Блынская

— Да ты не доживешь, пока он вырастет.

— Что ж… значит, так тому быть.

Глебу стало нестерпимо жалко мать. Она на его глазах превратилась в тень. В жалкую, невесомую и тоскливую тень, от которой не осталось ничего. Даже цвета. Глеб сел на кровати, опустив голову, долго смотрел в растресканный глиняный пол, который некому было убрать.

Он встал и пошел на улицу, набросив куртку. В соснах Ватрушка, Маринка, Солдат, Андрюха, Пухов и Лиза отмечали призыв Гуинплена. Гуинплен был такой веселый парень, со смешной рожей, вечно лыбился. За то и получил странную кликуху, как раз тогда, когда показывали по телику фильм «Человек, который смеется». Теперь его уже предварительно забрили, и он ходил важным гусем. За ним поспевали в очередь Пухов и Горемыкин, хоть они и были старше.

Глеб зашел в сырые заросли промоченной дождем акации. Пахло мокрой хвоей, мелко сыпал дождь. Не густой, а тоскливо-холодный. Через искры и языки костра дождь искрился, как фата матери, которую Глеб видел только однажды, в детстве, но запомнил на всю жизнь. Этот дождь был крошками с божьего стола. Он просыпался на Лизу, потому и светился… Глеб был уверен в этом.

Глеба заметили сразу, первой – Лелька. Она уже была пьяна. Подошла и обняла его за шею, привлекая к костру.

— Любчик мой, – с гордостью сказала Лелька, как будто проверяя Лизу на прочность.

Та стояла в темноте, в отдалении от костра и курила, прикрытая дымовой завесой. Глеб впервые увидел, как она курит, и это настолько его потрясло, что он, скинув руки Лельки со своей шеи, пошел к Лизе. Переступив через костер и вырвав сигарету из маленького рта, он прошипел с ненавистью:

— Елизавета! Шо ты робишь!

Все застыли. Даже Гуинплен, игравший на гитаре, застыл. Глеб схватил Лизу за руку и потащил в лес, по мокрой пропаханной полосе, в темноту.

— Куда, Горемыкин! – крикнул ему вслед Пухов. – Отдай нашу чику!

Услышав это, Глеб отпустил Лизину руку, похолодевшую в замке его ладони, вернулся к костру и одним ударом в нос повалил Пухова, который был выше его на полголовы.

— Жопе слова не давали.

— Ну, сука, я тебя сейчас… – отплевываясь, прохрипел Пухов, вставая на четвереньки.

Из темноты подошла Лиза.

— Ну все, хватит! Сергей! Нечего кулаками махать. Ты проспорил!

Глеб оглянулся на Лизу, и в глазах его читался страх.

— Типа никто не знает! – тихо сказала Лелька.

Глеб посмотрел на замерших ребят. Дрова потрескивали от влаги. Убегать смысла не было. Пухов выплюнул осколок зуба. Когда Глеб повернул голову, Лизы уже не было. Лелька повисла у него на шее.

— Пошли домой. Тебе надо полежать, мать твоя сказала, ты приболел.

Глеб, хромая, держась за Лельку, дошел до дома. На улице только собаки пробегали в темноте. Лелька, дыша перегаром, прильнула к Глебу, и руки ее потянулись к его ширинке.

— Глебка… Глебка… Я же ведь тебя сильно люблю. Ну, бей меня… Убей меня.

Глеб схватил ее полные руки, через которые невозможно было прощупать косточки на запястьях. Чужие руки.

— Отвали, Борона. Отвали от меня и не лезь больше. Чертова шалашовка.

Лелька отпрянула и, открыв дверь, со смехом завалила в полутемный двор Белопольских. Глеб сел у колонки. Его мутило. Он склонился попить воды и упал, ударившись о кран колонки, и так лежал, пока не пришел в себя поздно ночью, когда веселая компания уже разошлась.