Книга Время ласточек, страница 100 – Екатерина Блынская

Они гнали лодку на осеннюю стоянку к прикрепам. Катер украли за те три дня, что Григорьич и Лиза были в отъезде. Григорьич был вне себя от ярости. Он рвал и метал. Но было логично, что катер увезли и сдали на цветмет: все-таки умные люди к катеру строят гараж. Но Григорьич был еще не совсем обтерт новой обстановкой. Не ожидал он, что местная алкашня будет воровать его сети и раколовки, а добытых раков и рыбу продавать дачникам… А потом еще и чистить плохо закрытые дома.

Лиза сидела на корме, Глеб на носу. Она куталась в шерстяной свитер Глеба, который он очень любил и почти что не носил. Бабкин подарок.

— Знаешь, – сказала она, когда они вырулили в чистую протоку, ведущую из озера к большой воде, – я думала, что буду любить тебя… Никогда не думала, что такое скажу…

Ее слова утонули в подступивших слезах.

Глеб подруливал веслом, вода вихрилась и закручивалась в колечки.

— Я тут подумал, что мне нечего тебе подарить на память. Совсем нечего. Вот, только это.

Он снял с себя крестик, совсем простой и порядком ношеный, и надел ей на шею. Лиза снова залилась слезами, которые Глеб все сцеловал.

Когда Лиза пришла домой, Нина Васильевна случайно увидела Глебов крестик.

— Ты сошла с ума со своими любовями! Все! У тебя совсем нет мозгов! Это его крест, а ты наперла его на себя! Ему нести свой крест, а тебе – свой! Немедленно отдай!

Чтобы избежать еще большего скандала, Лиза побежала отдавать крест. Глеб сидел у колонки и переплетал рукоять плети новой оплеткой.

— Понятно, – ничуть не удивился Глеб. – Был бы золотой да новый…

Лиза, вздыхая, протянула подарок. Глеб взял и нацепил его на шею с тяжелым вздохом:

— Добре… Своего креста я врагу не пожелаю. А тебя, кохана, все равно какие-то силы охраняют. Иначе б ты не была ведьмой.

— Я не ведьма… Я не умею колдовать…

— Да, и целоваться не умеешь.

Начались главные работы по уборке урожая. Ненасытные, выбеленные известью прямоугольные зевы погребов принимали в себя все, что земледельцы наработали за четыре месяца страдной поры.

Глеб вертелся у Отченаша, Григорьич поймал его на меже:

— Поедем в Обуховку.

— А Лиза? – обрадовался Глеб.

— Да только перепашем и вернемся.

Глеб немного осел. Но подумал, что после работы, в которой он забудется, он непременно снова зайдет к ним в дом, сядет за стол как свой, и она будет подавать ему что-нибудь, склоняясь каждой своей ложбинкой, – и даже обрадовался.

Они приехали в Обуховку, где ему безмерно были рады все соседские бабки. Набежали глядеть, обнимали за шею, улыбались беззубыми ртами и радовались, как какому-то светлому пятнышку среди серого вечера.

В Обуховке еще доживал уклад: там на Престол пекли булки с маком, а на Сдвиженье – козульки* с творогом. На Коляду, на Щедрый вечер, да на Василя* приходили мальчишки «засевать», обычно осыпали просом или ячменем двор и самих хозяев – на изобилие. А если не было мальчишек, то одна из бабок, самая молодая, обсыпала двор и людей. Златозубый Архерей сидел перед двором и выбирал стамеской из цельной дубовой колоды новую макитру* с видом священнодействия.

— На що тебе макытра, дид! – рассмеялся Глеб. – За мак сейчас садят, законы же такие…

— Що мени ихневы закони! – отвечал дед, косясь на Глеба. – Закони перепышуть, а макытра дуже нужна!