Книга Анчутка, страница 70 – Алексей Малых

— Матушка, — шептали губы, нежные, даже на мужские не похожие.

— Что ты хнычешь, как девчонка?! Прими смерть с храбростью, как настоящий воин, — процедил сквозь зубы на ломанной славе.

— Не хочу, как воин… девица… я, — её руки протянулись к шее тому, да только тронули кожу над воротом, нежно так, слегка подушечками коснувшись, как безвольными плетями на земь упали.

Манас аж забыл, как дышать. Мужей убивал, а жен никогда. Он на крови у могильника матери той клялся, что ни одна жена не пострадает от его руки, что ни одна капля слезная не оросит землю из-за него. Дрожью тело пробило. К губам девичьим ухом приник, дыхание улавливая. С груди рассеченный на двое доспех в разные стороны отвернул, чтоб сердце выслушать, а там рубец от меча, кровоточащий, наискось, сверху-вниз, и грудь то девичья, два бугорка размером с орех каждый.

Над ней навис, в лицо юное всматривается. Озеро одно дрогнуло — потекла слеза ручейком из глазницы. Не позволил Манас девичьей слезе на землю упасть, клятву преступить — ладонь к щеке подставил, всю струйку словил. Осторожно иссушил слёзы, выпив их. Показалось ему, словно слёзы матери своей пил, горькие.

А когда уловил ухом робкий вздох девицы, так обрадовался, как не радовался никогда в своей жизни. Сорочицей своей рану её перевязал. На закорки ту к себе взвалил. Всю ночь шёл и ещё день— остановится лишь для того, чтоб к её дыханию прислушаться, подкинет повыше и дальше— пока в вежу Креслава, которая от всех особняком стояла, на два расстояния крика взрослого человека (2 км), не ввалился вместе с ней.

Креслава не было. Из последних сил к девице безмятежной приник — дышит — и сам сном сражённый там же рядом с ней и остался. Так и спали они вдвоём в обнимку. Тихо спали, даже не шевелились, словно оба умерли. Креслав, когда вернулся, даже не сразу осознал, что в его веже двое спящих. Он замер, поражённый увиденным, так и застыл с овчинным одеялом, которое вскинул, чтоб прикрыть юного господина — тот часто засыпал у него, на его ложе, застеленном волчьими шкурами— забыв сразу, что намеревался Кыдану сразу сообщить о том, что Манас вернулся. Его дядька верно ждёт успокоения своему телу — он не спал всё это время, в беспокойном ожидании вестей, сидя в своей веже и распивая вино, отобранное у горейских (греческих) монахов, шествующих с обозами в Киев.

В миг выйдя из сонного оцепенения, Манас не поднимаясь с ложа встал на колени:

— Прошу, спаси!

— Как ты посмел привести его к нашим вежам? — зашипел Креслав, выпучив свой единый глаз. Негодование кипело в его жилах. — Если о этом узнает твой дядя, он опять высечет тебя.

— Я клялся матушке…

Креслав, не слушая слов юнца, бросился к мечу, лежащему возле входа. Схватился за черен пытаясь его обнажить, но Манас прильнул к его ногам и удерживая меч в ножнах, зажал его ладонями возле перекрестья, не давая этого сделать.

— …что не убью ни одной же́ны, — договорил Манас, а на смену гнева Креславу пришло удивление.

Он медленно перевёл взгляд с окровавленных рук Манаса, которыми он пытался задержать острый клинок и тем изувечил свои ладони, на его полные тоскливым отчаянием и глубоким одиночеством глаза, на бездвижное тело уруса, как открылось теперь, девицы. А у самого в глазах стоит, как он давней ночью одного полянина о том же молил.