Книга Анчутка, страница 48 – Алексей Малых

— Ты к этому руку приложила? — махнул в глубину стряпной избы, явно намекая на гору кур, своей щедро умащенной жиром головой, что волосы, стянутые начельем и зачёсанные на пробор посередине, лоснились.

— Тятя… тут это… — замямлила себе под нос.

— Новенькая?! Да?! Ты надоумила её на это? Да?! Что ж ты наделала, а? — Палашка виновато потупилась в пустой кувшин. — Да чтоб твоя кожа потолщила! — стряпчий рассыпа́л проклятья, пока та пыталась оправдаться.

— Да откуда же я знала, что она справится!

— Да чтоб её чемер взял! Да чтоб от лихоманки она сгорела! Да чтоб полуденница его высушила! Это ж надо всех наседок задушила! Хуже ласки, — запричитал, схватившись за голову.

Храбр ухмыльнулся, сразу поняв о ком идёт речь. Мало вы её знаете! Она у самого Кыдана однажды кобылу увела! И что?! Повёл плечом в сторону, припоминая с дюжину плетей — Храбру тогда досталось за то — он в ту ночь был табунщиком ханским.

— Что я наместнику скажу, а? И куда мне теперь их девать, а? Ещё и зайцы эти, — посмотрел на Храбра, который прикрыл своей тенью совсем сникшего мужичонка от ясного солнышка. — В могилу меня свести решили?! — осе́л, схватившись за грудь. — Не будет тебе, Палашка, теперь ни усерязей новых, ни поршней кожаных — Олег Любомирович теперь уплату затребовать изволит, а нам теперь за даром работать, пока не отдадим.

— Тятя! — было возмутилась Палашка, да тут же кувшином о лавку грохнула, фыркнула и, подхватив подол побежала на задний двор. — Ну, я ей покажу!

Возле курятника, сидя перед ушатом, где запаривалась птица, Сорока дощипывала последнюю куру. Руки болели, пеньки впивались в растревоженный ссадины, пальцы от воды размокли и стали похожи на сморщенные пальцы мертвеца. От вони мокрого пера глаза покраснели и сочились слёзы. Неприятно свербило в носу. Но она была довольна собой — успевала в срок — одна лишь кура осталась.

— Эй! Ты! — Палашка, возмущённо фыркая и не зная, что сказать, подлетела к курятнику и остановилась, не желая заступить на выгул, боясь запачкать лапти — ей ещё в стряпном доме хлопотать.

— У меня ещё с перечасье времени осталось, — довольно отозвалась Сорока, продолжая своё дело. — Одна осталась.

— Что тут случилось, кумушка, — проговорила, нет — прошелестела, будто листва на лёгком ветру, девица.

Сорока аж обомлела от увиденной красоты. Лучистый ясный взор светлых глаз, белое, почти сияющее, слегка вытянутое лицо с правильными чертами, тонкий небольшой нос и пухлые алые губы, брови вразлёт. Да и фигурой девица была статна — не слишком худа, но и не полна, грудь округлая, бёдра крутые, и всё это скрывалось под рубахами шёлковыми, какие Сорока только на знати-то и видела.

— Что, язык проглотила?! — поднахрапилась Палашка. — Это наша будущая хозяйка.

— Твоя, — отмерла́ Сорока и продолжила щипать перо, между делом бурча под нос. — Долг уплачу и не увижу вас больше, а то и сбегу раньше.

— Что ты там лепечешь? — девица переглянулась с Палашкой, с которой ночью покумовались и, выполняя обещанный зарок, друг друга из беды выручать и подсабливать, не брезгуя грязью под ногами, ступила на птичий двор.

— Ох, Палаша, смотрю я, всё же есть в миру такой закон— одни господствуют, а вот кому-то и доля в черни помереть, — остановилась перед смрадной бадейкой с кровавыми потрохами рядом, брезгливо закрыв свой маленький носик вышитым платочком.