Книга Анчутка, страница 38 – Алексей Малых

— Аюшки! Ты ли это?! — явно удивился такой перемене. — Тебя и не признать в этом наряде? Украла поди? Смотри, девки со свету сживут, коли так!

— Не воровала я, — выкрикнула с обидой, — с колодца вернулась, а там уже лежало.

— А курей зачем прикармливала? — безотрывно разглядывал ту, примечая все изгибы её тела, которые не были видны доселе, скрываемые просторными портами и мужской рубахой.

Он нагло отмерил тонкую талию переходящую в округлые бёдра, разница которых была подчёркнута плетёным пояском; на груди, которая колыхалась от каждого её вздоха — а дышала Сорока очень глубоко и часто, явно рассерженно — лежала толстая коса, вычесанная от соломы, конец которой был свободен от накосника; задержался на губах, которые вчера были пухлыми, а сейчас сжаты, что сушёное яблоко, а курносый нос весь сморщился, а глаза постепенно наливались кровью.

— Ты доколе докучать мне будешь, а?! Знала бы, что мне столько бед принесёшь со своим братцем, мимо бы прошла!

— Полуумок, — в сердцах выругался сам на себя Извор и, торкнув мысом сапога курицу, которая квохча возле него что-то дотошно выклёвывала, спрятал за спину свёрток. — Что случилось? Давай подсоблю, — предложил от чего-то почувствовав вину и какую-то глупую ревность — подготовленный им для неё наряд явно уступал.

— Мне ключница сказала две дюжины курей изловить и ощипать ещё! Я их с годину (60–90 минут) прикармливала, чтоб не пужались, а ты! — издалека торкнула гневно в того пальцем, как это делала на берегу, напомнив этим движением ещё кого-то.

— Ты с того края, а я с этого, — отшвырнул свёрток в сторону, указывая Сороке рукой направление.

Заходя с двух боков и широко расставив руки, они медленно подкрадывались к курицам, своими тенями заставляя тех сбиться в кучу, и в миг, эти вроде и недалёкого ума птицы, только уж больно охотчивые до свободы, громко кудахча разлетелись кто-куда. Они прыгали, хлопали крыльями и подняли такой оглушительный гам, что Извор еле перекрикивал их, подтрунивая Сороку, чтоб она ловчее тех хватала, да только лишь сильнее пугая их этим. Потом с Сорокой на пару принялся бегать по двору, хлопая по пустым ладоням, когда очередная кура ускользала из его хватки, пробежав между ног или увильнув в сторону. Наконец он изловил первую — громко ухнув, Извор плюхнулся в самую гущу, сверху, прижимая собой к земле трепетный комок.

Сорока, звонко смеясь, стояла в возле поилки, рядом с которой с перевязанными ногами уже бились несколько пар курей, держа вверх тормашками ещё одну.

Смех Сороки был настолько заразителен, что Извор, прижав к груди свою квоху, и сам еле сдерживался, представляя это зрелище, свои корявые и нелепые телодвижения во время всей этой курьей охоты. Сначала он засмеялся тихо и почти не слышно, его плечи слегка потрухивало, а глаза превратились в две узкие щёлки, а потом, не выдержав, громко и раскатисто захохотал. Ещё больше Сорока залилась смехом, когда Извор, недоуменно вытянув лицо, принялся вертеть бездыханную птицу — от такой тяжести свалившейся на неё, шея курицы не выдержала и верно свернулась— та не подавала признаков жизни. Сорока голову запрокинула, не выдерживая столь потешного вида дюжего ратника, и без остановки смеялась, обнажив свои белые зубки, растянула алый пухлогубый рот, засветилась глазами, расплёскивая из своих голубых, прозрачных озёр безудержное озорство, какое-то тёплое и родственное, и от этого Извору на душе тепло стало. Не злодейка она вовсе, просто Кривда её запутала. Замер остолопом, а смех знакомым кажется.