Книга Анчутка, страница 270 – Алексей Малых

— Олег! — опять гаркнул Мирослав, но не шало как прежде, а со строгостью.

Тот вернулся, и воровато озираясь на могучего боярина протопал до лавки. Положил книгу, исподволь косясь на супружеский одр и вкопался на месте, видя как боярыня, приподняв голову и выглядывая поверх крутого плеча своего мужа, уставилась на него.

— Матушка, я больше не буду, — испуганно заверещал сероглазый малец, попятился не имея сил выдержать взгляда жены, ледяные глаза которой испепеляли гневом.

— Что случилось, сказывай? — Мирослав пытливо скосился на сына, своей озорной выходкой, да и всеми повадками и даже ликом, напоминая ему одну жену, которая изредка пиналась под его массой.

— В книговнице был, — отроча стыдливо потупил взор.

— Похвально. А делал чего там?

— Искал от стрыи послание — два дня как посол принёс.

— Ну, чего писал? — оживился Мирослав и даже в запале, сам давно ожидая вестей от блудного брата, было отпрянул от супружницы, но вовремя одумавшись поднапряг свои руки, сильно, но с нежностью сцепив дрожайшую визгопряху живыми наручами.

— Писал, что в Киеве с весны пока спокойно. Всеволод к себе звал…

— Эй, — вставила своё слово и Любава Позвиздовна, на время угомонившись, ожидая пока сын не окончит свой доклад.

— Всеволод Ярославович звал его к себе, — исправился малец, шмыгнув носом.

— А он?! — Мирослав торопил с восторженностью сына, давно ожидая от брата весточки.

— А он пока думает — не хочет никому из князей служить. Пишет, что они только о себе думают, а не о народе.

— А ещё? — не унимался Мирослав, уже сам желая подскочить с места и побежать в книговницу, лично прочесть начертанные братом слова, согреться ими после давнего и внезапного исчезновения того — лишь редкие грамоты от него служили отрадой. Вот только ныне была веская причина того не делать — ох, и достанется ведь малому, если так отпустить эту визгопряху, не умерив её желания того наказать.

— Пишет, что у него изба тёплая, что здоров, что по осени свою сестру навещал в Козельске…

— Сестру, говоришь? — обижено причмокнул щекой Мирослав, сожалея что уже с десяток лет не пил с тем вместе хмельного мёда, но всё же не винил того, понимал его нестремление в Курск, оправдывая нежеланием видеть свою прошлую невесту — верно не угасла ещё его любовь к той.

— У той уж пятая дочь родилась. Пишет, что красивая, будто сликарь (художник) её расписал — на бабку свою похожа, что в келье затворницей живёт, — продолжал Олежка не поднимая своих булатных, как и отца, очей.

— И за что же тогда мать на тебя браниться взялась? — с напущенным удивлением Мирослав того пытает дальше. — Переполошил всю челядь с ключником вместе. Кур выпустил — теперь двор загадят.

— Грамоту читал, — стыдливо промямлил, коленом поправляя угол книги, которая бухнулась и, как нарочно, открывшись на ярко раскрашенной миниатюре, представляя его стыдливому взору откровенное зрелище.

— Брысь отсюда, — намеренно строгий глас отца понудил мальца, снявшись с места, дать такого стрекоча, что казалось несколько жеребчиков неслись по мосту через Тускарю.

Воспользовавшись тем, что Любава перестала биться, отвлёкшись на шелудивого сына, перехватил тонкие руки поудобнее, и удерживая их над её головой, Мирослав озорно ухмыльнулся в тонкие усы, явно что-то задумав.