Онлайн книга «Там, где поют соловьи»
|
Филипп Егорович аккуратно подобрал крошки с салфетки и отправил их в рот. Ночевать Стелла решила в «маминой» комнате. Здесь стекла уцелели, и было не так холодно. Она разыскала на подоконнике настольную лампу под зеленым плафоном, набросила на нее связанную мамиными руками салфетку, чтобы свет не бил в глаза. Так делала мама вечерами, усаживаясь после вечернего чая за свои книги, и Стелла в детстве любила засыпать в этом зеленом полумраке. Горячий чайник и включенная лампа давали ощущение дома и тепла. Несмотря на усталость, настоящий, глубокий сон не шел, в голове роились тяжелые мысли, поочередно вытесняя друг друга. Все эти бесконечные дни, месяцы, годы в эвакуации Стелла мечтала о возвращении домой, это было целью, личной Победой. В газетах почти ничего не писали о блокаде Ленинграда, о голоде, и она не представляла, насколько трудной была жизнь в осажденном городе! Умом она понимала, что война многое изменила, но где-то в подсознании жили картинки довоенной жизни, и казалось, вернувшись домой, она попадет в тот самый довоенный Ленинград, встретит тех же людей. Она не была готова к тому, что действительность окажется такой страшной. В этом мучительном забытьи ей вдруг почудилось, что за столом сидит девочка… Светловолосая голова склонилась над тетрадкой, тощие косички свернуты бубликами… Да это же Светка! Такая, как в тот вечер, когда она, Стелла, очнулась после кризиса. Сон испарился, она рывком села в кровати. Никого нет. Привиделось. Светка, милая подружка, неунывающая, самоуверенная, всегда знающая «как надо», готовая раздавать советы на все случаи жизни. Невозможно представить, что судьба обошлась с ней так жестоко. Это же страшно подумать, сколько горя выпало на ее долю! Какой мучительной была смерть! Потерять всех близких, отдать дочку в детский дом, в надежде, что это спасет ей жизнь… До какой степени отчаянья дошла женщина! Стелле стало трудно дышать от душевной боли. Сердце обожгло, и, наконец, полились спасительные слезы. По Светке, по Капитолине, по Салавату, по тете Пане, по Тане, по всей безвозвратно ушедшей прежней жизни. Много скопилось невыплаканных слез. Она рыдала, уткнувшись в подушку, чувствуя, как кружится голова, как плывет все вокруг. Дотянулась до чайника, жадно припала к носику, расплескивая воду. После нескольких глотков стало легче, рыдания стихли. Чувствуя, что не уснет, Стелла, как в детстве, завернулась в одеяло и угнездилась на подоконнике в глубокой нише окна. В доме напротив сквозь маскировочные шторы местами пробивались полоски света. Из коридора послышался приглушенный голос соседки. Зашумел примус на кухне. Присутствие людей успокаивало. Внизу, за окном, лежал погруженный в темноту, знакомый с детства двор. Столько с ним было связано воспоминаний! Но что-то изменилось. Нет больше куста сирени – пристанища соловьиной семьи. Наверное, вырубили на дрова. Не услышат больше они с Валеркой соловьиные трели майскими вечерами… Валерка, Валерка, где ты сейчас? Что с тобой? Почему нет от тебя писем? Такое уже было в сорок втором. Почти полгода молчания. Потом написал, что был ранен и контужен, лежал в госпитале. Может быть, и сейчас лечится в лазарете? Тогда обошлось… Похоронки нет, значит надо только дождаться. А ждать она умеет. Научилась. Всем приходится ждать. Даже Васька с Аленьким научились терпеливо ждать, привыкли к ее отъездам. Как правильно она поступила, что послушалась тетушек и не потащила с собой детей в Ленинград! В этот холод, разруху, неустроенность. |