Онлайн книга «Милинери»
|
— Тетушка Софи, нам обеим надо поесть и хоть немного поспать. С рассветом опять будут раненые. Поев, Соня почувствовала такую усталость, что не было сил держать глаза открытыми. Уснула прямо на досках паллеты, подложив под голову свою сумку. Поспать удалось часа три. И вновь стоны, раны, тазы с кровавыми помоями. Автоматные очереди теперь раздавались совсем близко, они стали привычным фоном, и Соня перестала их замечать. Вдруг громыхнуло так, что со стен посыпалась штукатурка. — Дальнобойными бьют, союзники, — сказал кто-то. — Да… Как бы нам не попасть под раздачу… — отозвался другой. Затем выстрелы стали удаляться. В подвал вбежали трое повстанцев. — Немцы перешли в контрнаступление! Кто может, уходите. — Я не могу прервать операцию, — отозвался врач, — бросить раненых мы тоже не можем. Приказываю забаррикадироваться и держать оборону. Кто в состоянии, беритесь за оружие. Несколько человек ушли из подвала, другие, кто мог хоть как-то двигаться, принялись стаскивать мешки, паллеты, обломки мебели к выходу. Чтобы подавить страх, Софья занялась обходом раненых. Вдруг пол под ногами мелко задрожал, снаружи раздался лязг гусениц. — Танки пошли… Знать бы чьи. Наши или немецкие… — А кто ж его знает… Софья оглянулась на Марию. Та продолжала заниматься своим делом у операционного стола. Соня вдруг поразилась ее сходству с Оленькой Чекмаревой, своей институтской подружкой. Не во внешности, черты лица, осанка были совсем другими, но в выражении, во внутренней силе, собранности перед опасностью, каком-то невероятном чувстве долга. Откуда эта сила в такой хрупкой девушке и в столь юные годы? Между тем снаружи все стихло. Потом в двери забарабанили: — Эй, вы там, живы? Открывайте, раненых принесли! Все, кто мог, принялись разбирать завал. — Что? Что там происходит? — набросились с вопросами на пришедших. — Бронетанковые дивизии генерала Де Голя прорвались с юга! А с севера, говорят, прорываются американцы. Капут немцам! И наши дают им жару! Женщины покинули подвал спустя сутки, когда бои в городе почти стихли, и всех раненых перевезли в бывший немецкий госпиталь. Софья шла на рассвете по улицам любимого города и не узнавала его. Мостовые перегорожены баррикадами, выворочены столбы и деревья, под ногами хрустит битое стекло, кое-где в стенах зияют пробоины от снарядов, чернеют провалы бывших витрин. На тротуаре валяются обрывки флага со свастикой. Она с удовольствием вытерла об них ноги. А на месте кровавого полотнища с черным пауком наскоро привязан к чугунному парапету балкона французский триколор! Неужели все? Неужели конец страхам, казням, расстрелам, унижениям, ночным гостям? В это трудно было поверить. Толпы парижан встречали парад победителей на Елисейских полях. Невозмутимый генерал Де Голь выступил со своей знаменитой речью. Американские операторы наперебой снимали кинохронику, которая уже завтра разойдется по всем кинотеатрам мира. А Софья спала… впервые за прошедшую неделю, показавшуюся ей вечностью, крепко спала в своей постели. Сутки прошли как в тумане. Она просыпалась, что-то ела и вновь ложилась, чувствуя себя совершенно выжатой. Утро следующего дня разбудило ее громким чириканьем воробьев, затеявших ссору на балконе. Не открывая глаз, прислушалась к тишине в квартире, к привычному тиканью часов в гостиной. Под окном прошуршала шинами машина. Чьи-то каблучки процокали по лестнице мимо ее двери. Может, это был сон? Подвал, раненые, танки на улицах… Неподалеку проехал фургон с громкоговорителем, из которого лилась уже знакомая Софье песня партизан: «… никто, никакая сила нас не покорит, не отгонит…». То, что раньше пели шепотом, теперь звучало открыто, свободно. Значит, это был не сон! Свершилось! Соне стало весело. Скорей туда, на улицы, к тем, кто празднует освобождение, к Оноре, к Марии! Она вскочила с постели, с особым старанием привела себя в порядок: душ, прическа, макияж, лучшее платье, шляпка! Из зеркала на нее смотрела почти прежняя Софья. Правда, серебристые нити в прическе, морщинки под глазами и около рта, и талия уже не так стройна… на макаронах и на хлебе… Но глаза сияют, как прежде, и шелк платья вьется вокруг ладных ножек. И шляпка смотрится по-прежнему кокетливо. Так, ключи в сумочку, дверь — щелк, каблучки цок-цок-цок по ступенькам, и вот он, милый, любимый Париж перед ней, свободный, как прежде. |