Книга Волчья ягода, страница 78 – Элеонора Гильм

Лукаша тронула Аксинью за плечо: пора идти за горячим яством.

— А куда ж Добыча^[78] денется? Зря, что ль, дед дочь свою, Евдокию, замуж за него выдавал? Все для дела, для семьи. Решили с воеводой по доброму раскладу. Давай, Голуба, не будем о делах за столом.

Голуба кивнул. Где ж Хозяину возразишь?

Лукерья внесла на большом расписном блюде курицу, источавшую аромат трав и пряностей, осторожно опустила на стол перед Хозяином. Аксинья поставила угощенье для остальных: похлебку из щуки с толокном. Поставила с неуместным грохотом, словно на голову недругу шваркнула.

Степан ловко пользовался ножом, одной рукой исхитрялся разрезать куски, поддевал вильцами курятину, с наслаждением разжевывал, чуть не закрывал глаза от удовольствия.

— Знатная ты повариха, Лукаша. Век бы из дома твоего не уезжал, – подмигнул хозяйке дома Хозяин, и Лукерья чуть зарумянилась, кивнула, не поднимая глаз.

Вот отчего расхваливала Лукаша Хозяина: нашел он ключ к ее незатейливому сердцу. Лесть, похвалы – и она с рук есть готова.

— Сладко в пост скоромное вкушать? – не удержала Аксинья колкого вопроса.

— А ты сама попробуй, узнаешь, – ответил Степан и протянул ей на вильцах кусок птицы.

По его разумению, Аксинья, словно собачонка, должна была подбежать, взять кусок и благодарно повилять хвостом? Гнев затапливал ее, выходил из берегов благоразумия.

— Мамушка, можно мне – ну хоть кусочек! Такой дух идет пряный, – Нюта забыла о правилах приличия, заерзала на лавке.

— Нюта, тише!

— Хочешь оскоромиться? – Степан услышал разговор между матерью и дочерью, радостно заблестел глазами.

— Мамушка?

— Сусанна, я отправлю тебя в горницу.

— Имя ты выбрала для дочери, словно всех собак удивить хотела. Нюта, отведай курицы. Для детей пост не строг, любой поп подтвердит. Нет в том греха, – Строганов тряс куриным ломтем на вильцах.

Нарочно издевался, изверг.

Нюта обиженно шмыгала носом, с лавки не вставала. Материн запрет нарушать нельзя – сызмальства знала порядок.

Воспользовавшись моментом, куцый щенок, крутившийся под столом, подскочил и стянул кусок прямо из-под носа Хозяина. Голуба и Лукаша замерли: придется скотину убивать за такой проступок. Но Строганов благосклонно расхохотался и кинул вильца под стол, недалеко от щенка. Тот вздрогнул, повел большими ушами, но смачный кусок доел, пустобрюхий зверь.

— Аксинья, подними да помой. Других вилец нет, – Строганов смотрел на нее с наглой ухмылкой.

— Зато пальцы есть, – не смолчала Аксинья. – Хоть меньше их, чем у других, да нестрашно.

— Аксинья, – рявкнул Голуба.

Но знахарка и не повернулась к нему. Как хотелось вцепиться в лицо Хозяина и драть, царапать, кромсать!..

Она не двинулась с места, хотя Строганов продолжал ухмыляться, точно не слышал обидных слов. Она словно закаменела, а Лукаша шептала на ухо: «Иди, иди, с тебя не убудет. Да что ты, Аксинья…»

Нюта ящеркой скользнула под стол, проползши в вершке^[79] от сапога Строганова. Улыбнулась Хозяину, одарила его синим полохом глаз, встала, отряхнула сарафан и побежала отмывать диковинку от собачьей слюны.

Все выдохнули. Добрая дочь, разумная девчушка, уберегла мать от прилюдного позора.

— Тебя просил, Аксинья, не дочь твою! – голос его стал подобен грому.

— Я в ногах перед тобой, Степан, вымесок строгановский, ползать не буду, – Аксинья сказала первое, что пришло в голову, и обмерла. Неосторожное слово горе приносит.