Книга Волчья ягода, страница 77 – Элеонора Гильм

Аксинья смотрела в плоскую, блестящую гладь и видела себя, будто в речной водице. Слишком узкое лицо, большие глаза с красными прожилками, усталые губы. Женщина в годах, совсем не молодуха, но и не старица.

— Зерцало зовется, Пантя подарил. Я сначала боялась его, думала, колдовство какое. Хозяин объяснил, что иноземцы такие вещицы делают, – сообщила Лукаша. – Я на себя глядеть не люблю, боязно. Вот в сундуке и держу.

— Тебе, лебедушке, на себя только и любоваться!

— Ворота хлопнули! Идут! – Лукерья запунцовела, словно ждала полюбовника.

«Неуместные мысли», – одернула себя Аксинья.

Он громко, ненасытно ел, словно оголодавший волк. Аксинья старалась не смотреть в его сторону, но выходило с трудом.

Хозяин сел во главе стола, под образа. Как был в темно-синей чуге, кафтане для верховой езды, так и остался, принес в горницу дорожную пыль. Пальцы в кольцах, словно у боярина, знатного и богатого человека. На кафтане ожерелье из жемчуга, шитое золотом и мелкими каменьями, по ткани разбросаны шелковые нашивки. Десница^[77] пряталась в рукаве белой рубахи, замотана, словно дитя. На единственной руке кольцо с лазуритом, на большом пальце перстень с печатью. А что на оттиске, не разобрать, мелко, хоть перстень и доброго размера, до первой косточки доходит.

Как Аксинья увидела все, на Степана прямо не глядючи, и сама не знала. И пироги постные в рот отправляла, и квасом запивала, а смака не чувствовала, во рту словно корень одуванчика – твердый, безвкусный, раздражавший язык.

По правую руку от Степана Строганова (Аксинья чуть не расхохоталась: по отсутствующую правую руку) сел Голуба, главный помощник. По левую – место пустовало, людей своих Хозяин, видно, оставил на дворе у воеводы. Лукаша и Аксинья пристроились на другом конце стола, поближе к кухне. Нюта села рядышком с матерью, но часто косила на могучего, богато разряженного Строганова с любопытством и озорством.

— Весело тебе, Аксинья? – Хозяин уловил даже не улыбку – тень, что мелькнула по лицу знахарки.

Аксинья подняла голову и встретилась с ним глазами. Теперь можно было не таиться, не прятать взор. Схватка меж ними началась.

Он немного постарел – весной Аксинья не углядела. Лоб перерезали продольные морщины, меж бровей пролегла складка, словно он много думал о неприятных делах. Нос будто стал крупнее, лицо похудело, и вдоль губ четче вырисовывались борозды. Над губой щетинились короткие усы, подбородок выбрит начисто, по польскому обычаю. Глаза стали будто еще синее, вобрали цвет уральского неба и речных вод.

— А что ж мне не веселиться? В достаточных хоромах сижу, яства чудные вкушаю, плоть да душу свои тешу, – она нарочно говорила языком, почерпнутым из Книги, что далек был от крестьянской жизни.

— Немного тебе для радости надобно, Аксинья, дочь Василия Ворона, – голосом выделил он «дочь», словно и мужа у нее никакого не было.

«А имя отца запомнил… через столько лет из памяти не выветрилось», – отметила с трепетом Аксинья, и досада на нечаянную эту радость охватила ее, и злость разгорелась еще больше. На себя, беспутную, на Степана-зубоскала, на судьбу-обманщицу…

— Такая жизнь у нас, тяжелая. Всякой крохе радуемся.

— Степан Максимович, вы с воеводой-то договорились о делах? – Голуба не вытерпел пустую перепалку меж хозяином и гостьей, завел пристойный разговор.