Книга Волчья ягода, страница 72 – Элеонора Гильм

— Да скажи ты, скажи! Что на моем месте? – Аксинья шипела прямо в лицо оторопевшему Голубе и чувствовала, что слюна отвратно брызжет из уст ее, знала, что лицо ее покраснело, сделалось безобразным, словно у лесной кикиморы. – Что бы другая на моем месте, проклятом месте, делала?

Голуба отодвинулся, вытер лицо с непонятным смирением.

— Ласковой была, мягко стелила да песни сладкие пела хозяину. Вроде той, что ты только что мурчала.

— Ласковой? Голуба, слышишь ты, что говоришь?

— Я тебя давно жду! Голуба! – Нюта забежала в избу, громко, словно жеребенок, и, как была, в теплом плате, душегрее, повисла на госте.

Пантелеймон Голуба поставил девчушку на место, осторожно отцепив ручонки. Он не сыпал шутками и смехом, и Нюта, встав на цыпочки, всматривалась в его лицо, отчего-то ставшее серьезным.

— Дочь, ты не мешай, поиграй тихонько, – голос Аксиньи резанул по ушам.

— Голубонька ты моя, сходи на улицу. Вишь, одетая еще. Хочешь леденец? – Голуба вытащил из-за пазухи петушка на палочке, каких продавали только на Солекамском базаре.

Нюта поблагодарила, осторожно лизнула лакомство. Зажмурилась от счастья.

— Вкусный. А лучше б корицы привез…

— Нюта, – Аксинья показала на дверь.

Иногда дочь доводила ее до белого каления своей развязностью. Спорила, огрызалась, пререкалась с людьми куда старше ее. Видно, кровь отцовская давала о себе знать. В Аксиньиной семье дети знали свое место, родителей слушали, словно Господа Бога. Пока были малыми птенцами.

Аксинья и Голуба следили за тем, как Нюта осторожно прикрыла за собой скрипучую дверь. Хозяйка мельком отметила, что щели рассохлись, нужно надрать мха в весеннем лесу и утеплить дверь.

— Про ласку мы с тобой поговорили. Что ты еще мне скажешь?

— Поручение мне дано… Дочь твою привезти в Соль Камскую.

— Для каких надобностей? – Аксинья охнула и резко оперлась на бревенчатую стену, чуть не вскрикнула от боли. Острая заноза впилась под ноготь.

Зачем спросила у Голубы? Она и так знала ответ.

— Он увидеть ее хочет. Дочь она его родная, кровь – не водица.

— Да не дочь она ему! Не дочь! Так и скажи хозяину своему.

— Аксинья, ты ж не глупая. Он своего добьется. Дочь – не дочь… На нее только глянешь и породу сразу увидишь. Глаза те же, повадки, норов – он не слепой.

— Не отдам я дочь ему, не отдам, – Аксинья сглотнула комок. Огромный, словно снежный шар, скатанный детьми на Масленицу.

— Так не забирает он у тебя дочь, ты не бойся, Аксинья. Ты…

— А чего он сюда, в избу мою не приезжает? Слишком бедная она, убогая для такого боярина?

— Времени у него нет. Прислал письмецо, что завтра будет в Соли Камской, потом – в Верхотурье, дальше куда-то поедет. И дочку захотел увидеть. Больше ничего я не знаю.

— Я с вами поеду, – Аксинья посмотрела на Голубу с вызовом.

Она ждала его возражений, возмущений, но мужик лишь кивнул и вышел во двор, оставив хозяйку наедине с хлопотами.

Аксинья в угаре металась по избе, увязывала в тюк небогатые одежонки: красный сарафан дочери, ее потрепанную душегрею, свой летник, латаный-перелатаный. Стянула красный убрус, белесый, потемневший от долгой носки повойник, расплела косы. Темные волосы ее поредели со временем, но цвет свой, насыщенно-каштановый, отливающий богатым соболем, не утратили.

— В город мы поедем! В город мы поедем, – дочь ворвалась в избу, напевая от радости. Голуба успел ее порадовать известием о долгожданном гостевании. – В Соль Камскую, солекамскую-у-у!