Книга Волчья ягода, страница 55 – Элеонора Гильм

Отец Евод в белом одеянии ожидал шествие у алтаря. Георгий еще суетился, зажигал свечи, проверял ладанку, всем видом своим показывал: он достоин чести быть алтарником, мирянином, избранным для помощи иерарху.

— Господи, упокой младенца, – тянул отец Евод, и неумело ему вторил Георгий Заяц, и каждый верил, что чистая, не замутненная ни единым грехом душа Евтихия, сына Никона, вознесется в небо.

Настя поставила свечку за упокой души, ее лицо озарил свет – то было отражение лика Богоматери. Отец Евод, заботливый пастырь, после короткого отпевания подошел к скорбящей матери и потерянному отцу, что-то говорил им, и, хоть ростом он не вышел, казалось, что склоняется он к ним с высоты своего духа, а они тянутся к нему за помощью. Настя рассказывала о чем-то батюшке с горячностью и чувством, и Аксинье померещилось, что указала мать на нее, а отец Евод понимающе улыбнулся.

Ефим на первом же сходе сказал еловчанам:

— Прозвание отца моего, Бедняк, оставьте вместе с ним в прошлом. Я – Фимка Клещи, так меня и зовите.

И никто не решился с ним спорить. Отца его, Макара, прозвали Бедняком много лет назад, когда двор его был самым скудным от лености и нерадивости хозяина. Сын его не унаследовал дурных черт и по праву отказался от отцова прозвища, это ясно было каждому еловчанину.

Яков Петух нахмурил брови, и всякий понял, что известия нерадостные:

— В городе порешили ям на Бабиновской дороге распределять между всеми черными людишками, не делать исключений.

Ямская повинность^[65] издавна возложена была на черное, податное население государства. Малолюдная деревушка Еловая ухитрялась отговариваться, увещевать солекамского целовальника. Из семнадцати дворов сохранилось двенадцать, мужиков и того меньше: староста Яков, Георгий Заяц с сыном Тошкой, убогий Семен; Мелентий, сын Петра; вертопрах Никашка; Глебка-кузнец и входящий в возраст брат его; старый Демьян и Ефим Клещи.

Тому, на кого падет выбор, надлежало с семьей и хозяйством переехать в одно из ямских поселений, что прилепились к Бабиновской дороге. На устройство давались скудные деньги, скотина, особливо хорошие жеребцы, но переезжать и обустраивать новый дом мужики не хотели. Ямская повинность, словно топор, висела над податным населением.

— Я кузнец, мое дело сторона, – лыбился Игнатка.

— Я ж, ребята, развалюсь там, а то б вызвался, – скрипел Демьян.

— Угомонитесь, точно куры раскудахтались, – прикрикнул Яков. За ним все признавали право повысить голос и сказать что-то резкое.

— Я согласен на ям, – негромко сказал Фимка, и все разом замолкли.

— Сынок, да ты чего? – Фекла ни на минуту не оставляла сына без присмотра, будто боялась беды, и пришла с ним на сход.

— А что? Дело по мне. Говори, Яков, что делать надобно! Ефим Клещи, Макаров сын, готов.

Яков довольно кивнул. Одно дело решено.

— Вам известно, что государь Михаил Федорович повелел собрать пятину со всех посадских, черных крестьян, а не токмо с купцов, гостей и достаточных людей. Много наслушался я ваших жалоб, чуть не каждый ко мне на двор пришел и плакался, словно девица. – Он оглядел еловчан, и многие сжались, пристыженные. – Я человек маленький, сами знаете. И на собор земской в столицу зван не был, – в голосе его проскользнуло недовольство.