Книга Волчья ягода, страница 43 – Элеонора Гильм

Дернула дверь, обшитую дурно выделанной шкурой. Коля Дозмор постарался.

Дверь поддалась, крючок был наброшен небрежно и открылся, впустив настырную гостью в дом. После дневного света глаза Аксиньи ничего не видели, она остановилась на пороге в замешательстве.

— Аксинья? – голос Зои дрожал.

Она вскочила с лавки, оправила рубаху, зачем-то вскинула руки к растрепанным волосам, охнула, заметалась по избе, словно мышь в плетеном коробе. Мальчишки для забавы ловили их, завязывали крышку и насмехались: тыкали прутом, щекотали.

— Вон убрус твой, на поставце, – кивнула Аксинья. Глаза ее привыкли к полутьме и разглядели все подробности. Она терпеливо ждала, пока хозяйка приведет себя в порядок.

— А ты что здесь делаешь? – лишь только Зоя надела, словно кольчугу, убрус, повойник^[51], душегрею, к ней вернулась язвительность. – Мы тебя не звали.

— Решила по старой памяти в гости зайти.

— Ну что… Проходи тогда. – Зоя бросила взгляд на дальний угол избы, вздохнула и захлопотала возле стола.

Аксинья сдержала улыбку – или ухмылку? – и села на лавку напротив красного угла. Они завели чинный разговор о прошедшей службе, холодной зиме, детских болезнях.

— Нимкодь, мый аддза Тіянӧс^[52]. Я спал, а ты пришел, – расплылся в улыбке Коля Дозмор. Он сладко потянулся, подобрал порты, улыбнулся Зое.

Работник не вникал в двусмысленность этого мига, счастливый и безмятежный в своей мужской сытости.

— Ты на двор иди. Скотина с утра не кормлена, а обед уж скоро, – строжила хозяйка.

— Утроба пустой, работать худо.

— Иди!

Пермяк обиженно посмотрел на хозяйку, хотел ответить что-то, но сглотнул пререкание, пробормотал «боньгиз^[53]», и, как был в одной рубашке, вышел во двор. Зоя закаменела лицом, но разве можно спрятать чувства от той, что с самого детства была подругой?

— И давно у вас? – мягко спросила Аксинья. Она была готова к возмущению, воплям, громким словам и грубым действиям.

Зоя подняла на нее злые глаза, разверзла бледно-розовые пухлые губы для оправданий и вдруг заревела. Со стуком она уронила лицо на липкую, давно не скобленную столешницу, заскребла длинными ногтями, словно медведица по стволу. Ее плечи тряслись, но звука рыданий гостья не слышала.

— Зоя, да ты… что ты? – Аксинья растерялась.

Вдалеке плакал ребенок. Скрип двери, глухой говор Коли.

Зоя подняла голову и, успокаивая дыхание, посмотрела на гостью без прежней злости.

— Что приперлась-то?

— Неждан, приемыш твой, тревожит меня. У него серьезная хвороба, ему тепло, забота нужны, иначе помрет.

— Если такая добрая, забирай его. Мне не нужен вымесок поганый, да не видела б я его никогда!

— Он сын Игната, тебе не чужой. Не жалко мальчонку малого?

Зоя встала, тяжело опираясь на стол. Ее руки казались слишком тонкими для полного, грузного тела. На лице осталась вмятина от досок.

— Не жалко. Вот сколько он живет у меня, а все не понимаю. Как Агашка могла? Когда, когда у них началось? – от слез Зоя быстро перешла к крику.

— Зря ты их клеймила. Один раз был грех, да по ошибке.

— А ты все знаешь! Все у нас знаешь, ведьмища, кто с кем да зачем. В чаше с водой увидела или черт нашептал?

— Вот кто небылицы про меня сочиняет! Агафья сама мне рассказала, все как было.

— А так я вам и поверила. Сговорились, две потаскухи.

— Вот тебе крест мой, что правда, – Аксинья осенила себя двумя перстами. – Ты, Зоя, и растить его должна, побойся суда людского и Божьего.