Книга Волчья ягода, страница 39 – Элеонора Гильм

Аксинья все крутила и так, и этак слова про соколов, что улетели от нее. Права Зойка, не найти отговорок от ее заточенных, словно добрый нож, обвинений.

Одна.

Людям – посмешище, душе – тоска.

Давно перестала Аксинья принимать к сердцу слова: сколько лет уж тыкают прошлым.

А тут ровно по живому. Волк ворвался в избу, куры переполошились, захлопали крыльями, а зверь ухмыльнулся, поймал Степу и перекусил ей шею. Когда он тащил крупную обвисшую птицу к порогу, поднял глаза. Они полыхнули синим, жгучим пламенем.

Аксинья проснулась, прочитала «Отче наш», попыталась понять, скоро ли утро. Смутные сны вернулись, чтобы лишить ее чудом обретенного покоя.

Зима пришла, мягко ступая белыми кошачьими лапами. Теперь Аксинья не боялась долгих холодов, бескормицы, голодных глаз дочери. В подполе теснились кадушки с грибами и ягодами, в клети висели связки вяленой рыбы и дичи. В амбарце глубокие сусеки наполнены рожью, ячменем, овсом, репой, желтым горохом. Рядом громоздилось полдюжины ларей с мукой, плотно сколоченных, с воткнутыми хвостами багульника и полыни, лучшего средства от мышей.

Голуба с подручными привозили благословенные мешки и корзины, словно Строганов решил от широкой души отблагодарить Аксинью за жалкую горстку косточек.

Ей бы раскаяться в алчности своей, устыдиться перед милостивыми глазами Богоматери. А она, бесстыжая душа, каждое утро, словно по обязанности, проверяла запасы: запускала руки в сусеки с зерном, пробовала на зуб доброе, выросшее в вотчине Строгановых зерно, глядела, чтобы червь не завелся, мыши не сгрызли; нюхала длинные полосы сушеной щуки и вяленого зайца; стерегла от гнили капусту.

Аксинья, как и все в Солекамском уезде, радовалась воцарению Михаила, сына Федорова, окончанию лихих времен. Да только не обольщалась. Вести доходили до их краев с опозданием. Слыхали: не все угомонились с воцарением молодого правителя. Казаки грабили земли подмосковные, владимирские, суздальские, зверствовали хуже прихвостней дьявола. Ляхи и литовцы держали смоленские земли, немцы^[45] грабили Новгород. Измученному, задавленному невзгодами Московскому царству не давали силы небесные передышки. Любая беда валилась на плечи простого люда, и всякий прятал на черный день алтын и ларь с рожью. А поможет ли?

Она помнила про голод и беды, про болезни и смерти – каждый день стучались они в ее избу. Но в тот момент, когда руки опускались в прохладный плен смуглых ржаных, золотистых овсяных, вощеных ячменных зерен, не найти было человека во всем уезде счастливее, чем она. Довольство расправляло морщинки меж бровей, придавало блеска глазам.

Нюта пользовалась добрым настроем матери. Когда Аксинья завершала свой обход запасов с довольной, сливочной улыбкой, дочь выпрашивала разрешение на запретное баловство: съездить в Соль Камскую с Георгием Зайцем Федотовым, побегать с детворой по берегу Усолки, зазвать в гости Павку, Зойку и прочую детвору на пироги.

— Матушка, перед постом не зазорно, – ныла Нюта.

— Нет управы на тебя, дочка. То по всей деревне слух разнесла о мешках с зерном… – Аксинья припомнила дочери старую историю и осеклась. Где ж ребенку, жизнью не битому, понять материн гнев, и недоверие, и злопамятство?

— Я прощения испрашивала и у тебя, и у Николы-угодника, и… – синие глаза наполнились слезами.