Книга Волчья ягода, страница 36 – Элеонора Гильм

К обеду Аксинья и Нюта управились со всеми делами и чинно, не выказывая друг другу оживления, наряжались. Не так часто звали их на супрядки^[41]: знахарку побаивались и недолюбливали (вдруг сглазит?), Нюта не доросла еще до девичьих посиделок.

Несколько льняных юбок, внизу – старая, ветхая, расползающаяся по нитям, сверху – новее, плотный сарафан. Подол совсем обтрепался, и Аксинья пришила полосу ткани в четверть^[42] шириной с густой вышивкой лазоревыми нитями и смастерила вшивки по бокам. С годами ее стан пополнел, глазу не заметно – а рубаха все тайны откроет. Старый наряд заиграл, словно у девицы.

Дочери разрешила вытащить из сундука синий, с яркой тесьмой сарафан. По большим праздникам, гуляньям Нюта обряжалась в него, и сейчас крутилась, стараясь рассмотреть свой наряд и себя в нем, тонкую, гибкую травинку.

Старая, латаная душегрея не грела Аксинью, зато дочь она укутала в братнин тулуп, толстый, пропахший родным потом. Всю дорогу Нюта болтала, и ответы матери были ей не нужны.

В воротах Федотовых, гостеприимно распахнутых, торчал Гошка Зайчонок. Без шапки, в распахнутом армячке, он широкой улыбкой встречал всех, явившихся на супрядки.

— Нюта, – схватил он за руку Нютку. – Полезли на крышу.

— А на крыше будем песни петь!

— Дочь, долго тут не торчи с Гошей. Мы не за баловством пришли, – напомнила Аксинья.

Гошка подрос, стал малым подобием Зайца-старшего: крепкий стан, русые волосы, уродливая губа, добросердечие. Хоть исполнилось ему шесть лет, говорил он худо, коверкая слова. Зато навстречу всякому человеку лицо его преображалось открытой улыбкой.

— Проходи, Аксинья, – махнула Таисия. Растрепанная, измученная, она бегала от избы к сараюшкам, словно кормящая зайчиха. – Гошка, Нюрка, лавки тащите.

— Ты не суматошничай, родненькая. В суете огорченье найдешь, – напевно увещевала ее Прасковья.

Заметив Аксинью, она дружелюбно кивнула. На людях не показывали бабы серьезный разлад. Лукаша рванулась к Аксинье, но мать придержала ее, схватив за юбку, что-то шепнула, и Лукаша села подле матери, грустно вздохнув.

Скоро в невысоком овине, что выстроил Георгий Заяц прошлой зимой, расселись по лавкам и чурбакам еловские бабы. Очес льна издавна собирал всех на супрядки зимними вечерами. Таисия еще в прошлом месяце не поленилась, обошла каждую из соседок с приглашением. Она жила в Еловой четвертый год, срок немалый. После смерти Марфы оказалась большухой^[43] в избе Федотовых, тянула на себе немаленькое хозяйство. Таисия жаждала людского внимания и признания, зазывала в гости, стелилась куделью^[44]. А бабы, лелеявшие память о ее непотребном прошлом, относились к Таське словно к зряшной, бросовой бабе.

Обтрепанный лен, сваленный в большой короб, топорщился желтыми лохмами, ждал ловких женских рук.

— Добро живете, в достатке, – похвалила Зоя, окинув острым взглядом новый овин, новый, хоть и усеянный пятнами наряд Таисии.

— Так свекор… – молодуха смешалась. – И муж мой любимый стараются, все в дом, для детей.

— Да, два мужика в семье – великое счастье. – Зоя всхлипнула, но в глазах ее Аксинья не углядела ни слезинки. – Нам, вдовам, где уж угнаться?

Игнат Петух, муж Зои, выхаркал свои внутренности и тихо истаял прошлой зимой. Вдова на поминках проклинала знахарку, приемыша, старосту Якова, ляхов, ополчение. Когда заикнулась «Покарай Господь Мишку», чтобы сказать худое слово о молодом царе, Яков прикрыл дурнословку шапкой, забив ее, словно кляп, в брехливый рот.