Книга Волчья ягода, страница 108 – Элеонора Гильм

— Аксинья, Настя рожает! – Павка ворвался в избу, уставился на Аксинью, плечо к плечу молившуюся с батюшкой.

— Так она тяжела была? А почему мне неведомо?

— Да мне откуда знать! – завопил Павка, и ясно было по его возмущенной рожице, что надоели ему бабские дела до невозможности. И мать, и Лукаша, и невестка, у всех свои рассказы, свои женские хвори и прихоти.

— Пойду я, – Аксинья обратилась к отцу Еводу, словно требовалось ей разрешение.

И священник, и она сама знали, что пойдет она к роженице, и никакое слово не остановит ее в том важном деле, которое назначено ей самой природой. И также оба знали, что в его ответе крылось нечто большее – разрешение той вражды, что сковала их с самого явления отца Евода в деревне.

— Иди, Аксинья. Да шепотки и заклинания колдовские не смей вспоминать. Роженицу и дитя ее будущее отравишь диавольским наущением, – грозил батюшка.

Аксинья оставила его речи без ответа. Она затворила за собой дверь и не видела, что отец Евод перекрестил ее спину. Не видела она и того, что после ее ухода при свете полуживой лучины священник выгреб из печи золу. Кряхтя и постанывая, он смазал раны густо и основательно, замотал онучами и лег спать.

Сколь ни противься чужой силе и правоте, беда да болезнь заставят склонить шею. Смелый и честный признает ошибку, спесивый – утаит.

* * *

Темнота уже опустилась на землю, и падал колючий снег, и узкая тропа проваливалась под Аксиньей, а Павка скакал впереди, ловко, точно заяц. Ветер тряс ветви, и падали снежные оплеухи на лицо, за шиворот. Аксинья ежилась от стылости, что заползала под одежду.

Настин крик слышен был задолго до избы Репиных, и по хриплости его Аксинья поняла, что мучилась молодуха давно.

— Параскева, ты чего ждала? Почему за мной так поздно отправила?

Роженицу, по обычаю, устроили в бане, и печь давно прогорела, из окон и двери тянуло. Настю укутали в холщовое тряпье, но по синим ее губам каждый увидеть мог: дитя отнимает последние силы.

— Так не первый ребенок у нее, – неохотно ответила Прасковья. – Думала, сам вылезет, без хлопот и криков. Невелика честь.

И щеки бабы были румяны, и губы жирно блестели, словно отведала скоромного масла. И довольное лицо ее отличалось от бледного изнуренного чела Насти, точно бесово рыло от лика ангела.

— Прасковья! Насте до могилы три шага осталось!

— Так и отмучится молодуха – всем лучше будет.

— Ты помни, Параскева, если умрет Настасья, сживет вас со свету Яков Петух. У старосты в руках кнут, невелик, да с оттяжкой бьет.

— Он сам виноват, порченую девку нам подсунул.

— Мамушка, – застонала Настя.

— Мать ее позовите, да побыстрее, – приказала Аксинья.

— Да на что нам старостиха? За какой такой надобностью? Спит, поди, умаялась, – юлила Прасковья.

— Настюша, помочь ты нам должна. Остались в тебе силы? Хоть самые малые?

— Да-а-а.

— Сядь, Настюша. Увести тебя надобно отсюда, холод тебя сгубит. Прасковья, бери под руки Настю.

— Ты куда нести ее собралась? Дом осквернять?

— Молчи ты лучше. От тебя скверна да от брата твоего, Никашки, – не сдержалась Аксинья.

— Брата покойного ты не касайся. Земля ему пухом.

— Правда и о живом, и о мертвом к слову придется.

Недолог путь от бани до избы, не больше пяти саженей. Здоровый прошел бы и не заметил. А для трех баб, хрипящих от натуги, каждый шаг был терновым. На полпути Настя обмякла, и сознание покинуло измученную плоть. Аксинья и Прасковья тащили ее на руках, обливаясь потом.