Книга Волчья ягода, страница 103 – Элеонора Гильм

Всю жизнь свою Нюра думала, что счастье обретет, ставши женой. В доме отцовском не отпускала ее тоска смертная: мать свою любила до слез. Вдыхала ее теплый хлебный запах, могла часами слушать песни и подпевала, гладила рыжую материну косу. Видно, на роду их семье написано несчастье: мать Ульяна девчонкой осиротела, без матушки осталась, так и Нюра лишилась материнской заботы трехлеткой.

Отец, незлобивый, шумный, не мог заполнить пустоту, он вечно занят был Тошкой, возился в поле или овине, мог хлопнуть Нюрку по заду или шутливо назвать Рыжухой, но сердце его отдано было второй жене, Марфе.

Нюра ревновала отца к мачехе, всякую свободную минуту грезила: «Вот исчезла бы мачеха из дому… Раз, и пропала. Отец поискал-поискал ее, да успокоился». Она убегала к подругам, вызывалась помогать брату или отцу – все, лишь бы не находиться бок о бок с кикиморой, что заняла законное место матери.

Неизвестно, чем закончилась бы история про мачеху и падчерицу, если бы не народился Гошка Зайчонок. Нюра не питала особой любви к детям: красные, морщинистые, они орали, зассывали зыбки, дурно пахли. Одна маета от них и докука в доме.

Но Гошка в тот первый миг, когда заглянула она в зыбку, потянул к ней ручонки и скривил уродливый рот в подобии улыбки. Нюра ворчала, кричала на Гошку, называла чумазым отродьем и сорочонком. Она не подавала вида, что брат дороже новых бус, собственных кос и хороводов за околицей. А младший рос ласковым и улыбчивым, по пять раз на дню лез к сестре обниматься, твердил «сестлица холоса», и Нюра не спешила уже к подругам и рада была остаться дома. Мачеха не ревновала Нюрку к первенцу своему да не забывала хвалить перед Георгием: молодец девка, первая помощница.

Нюрка и сама не поняла, как пришла к мачехе с девичьими хворями, как просила совета, как стала относиться с теплом, видела в Марфе не мать, а старшую подругу. Она простила мачехе все обиды и словно бы обрела покой, но…

Померла Марфа, сгорела в один день от голода и неведомой хворобы. И осталась в избе Федотовых большухой братнина жена, растрепа и неряха.

Таисию, Таську, Нюра презирала не меньше брата своего, и подчиняться ей, как хозяйке дома, не было уже мочи. Отец носился с гнилой невесткой, точно с барыней, и защищал перед братниным кулаком, и утешал. Нюрка думала, что нарочно обращал он добросердечие на всех, кроме родной дочери.

Ефим, могучий, взрослый, появился в Еловой на радость и на беду. Как сказочный богатырь, поборол он недругов и Нюркины страхи. Ефим пропитан был духом того загадочного мира, что простирался за пределами Еловой. Нюрка, открывши рот, внимала рассказам о чужой стороне, о ляхах-людоедах, о братьях-казаках, о необъятной Руси. Ее рыжие косы и его жгучие лохмы сплетались воедино, когда прислонялись они друг к другу, обнимались в Нюркиной стылой бане. Она жадно прижималась к нему, дурея от одной мысли, что бывалый мужик обнимал ее своими ручищами, что совсем чуть-чуть – и переступит она порог взрослой жизни. И Нюрка пошла на грех, подчинилась неистовому зову плоти и любопытству.

Слыхала она истории про мамошек, что кувыркались на траве-мураве и приносили в подоле без божьего благословения к позору отцов своих, но не думала, что станет посмешищем. Хуже Таськи-растрепы.