Книга Счастье со вкусом полыни, страница 89 – Элеонора Гильм

Аксинья пыталась разобрать, о чем лепечет ее неугомонная дочь, но все потонуло в криках, лошадином ржании, объятиях и троекратных поцелуях.

* * *

В доме все казалось пыльным и захламленным. Тотчас же по приезде, на Антония Печерского^[70], Аксинья затеяла большую уборку. Еремеевна и ее внучки с радостным рвением выполняли каждую просьбу, Дуня вышила бисером и каменьями две рубахи, поклонившись, вручила хозяйке.

— Даже носа не кажет! – ехидила Еремеевна, показывала пальцем на Лукерьину горницу. Старуха безо всяких недомолвок высказала Аксинье все, что накипело за прошедший месяц: о криках и глупых приказах.

Но слушать о прегрешениях молодой хозяйки не хотелось.

— Да Бог с ней, научится еще дом вести, – улыбнулась Аксинья и поймала на себе удивленный взгляд Еремеевны.

Степану с каждым днем становилось все лучше, дочка ни на шаг не отходила от Аксиньи, Неждан, дед Потеха ловили каждое ее слово, кошки мурлыкали и терлись об ноги, Черныш исходил радостью. Даже Онисим, крепкий сын Голубы, радостно гулил, углядев Аксинью, – как все малые дети и животные, ощущал в ней полное довольство собой, миром, показывал видом своим то же самое.

Вечером, когда дом уснул, Аксинья пробралась в Степановы покои. Теперь не собиралась она ждать позволения Хозяина. Тот сидел за столом, что-то коряво выводил на грамотке – видно, дел накопилось за прошедший месяц немало.

— В деревне твоей, Еловой, кузнец смуту затеял, – наконец, заметив Аксинью, сказал он.

— Кузнец? – Ей померещились темные глаза Григория Ветра, и руки непроизвольно сотворили крест.

— Глебка Петух. Староста приезжал да сказывал, что мутит народ против законных владельцев, Строгановых.

— Недовольны еловчане, что свободы лишились.

— Кто ж спрашивает их? Сие решение Государя нашего, Михаила Федоровича. И беглец есть… Исчез Тошка, сын Георгия Зайца. Неспокойная Еловая, зря ее нам отдали.

Аксинья не стала говорить о том, что ведомо ей: про буйный нрав Глебки, про несчастного Тошку, про то, как тяжко оказаться в неволе. Знахарка позвала Степана на ложе, намазала снадобьем десницу, прикоснулась губами ко лбу: «Жар прошел, слава Ипатию Целебнику».

* * *

Ежели бы Аксинье кто сказал, что будет она в доме еловского старосты Якова восседать с гордым видом, Степану Строганову советы давать, долго бы заливалась смехом, а после сказала: «Вот дурость». Но жизнь любит приносить нам нежданные дары – и добрые, и злые, и те, что повергают нас в оторопь.

Накануне умоляла Хозяина не брать ее в деревню: «Срам-то какой! Сам посуди: полюбовница я тебе, не жена. Как перед честным людом?..» Степан в ответ ухмылялся, говорил, что никто ему не указ, а честные люди пусть свои грешки вспомнят да рты закроют.

— Или я не Строганов? – грозно супил он пшенично-светлые брови, и Аксиньино сердце трепыхалось лесной птичкой.

Она собиралась в Еловую куда тщательнее обычного: белая рубаха с синей вышивкой (васильки по полю), лазоревый сарафан с золотой тесьмой, бархатный летник того богатого цвета, каким становится небо сразу после заката. Жемчуг с бирюзой украшали повойник, ожерелье и поручья. Желтые сапожки завершали ее облик, кажется, небеса должны были разверзнуться, чтобы наказать гордячку.

— Аксинья? – В красном богатом кафтане он сидел под образами, говорил о чем-то с Яковом Петухом, еловским старостой. – Знаешь ты Глебку-кузнеца давно, что скажешь о нем?