Книга Счастье со вкусом полыни, страница 37 – Элеонора Гильм

— Шапку принеси.

Малой выскочил из казенки и мгновение спустя вернулся с шапкой, что мокрой белкой обвисла в его руках.

— На лавку положи да иди отсюда, – махнул на него Строганов.

Он переборол дрему – где там спать посреди белого дня? – натянул сухие порты и взял со стола узкий нож.

— Так и носишь с собой? – Голуба протянул руку к шапке, но Степан успел схватить ее раньше. – Ловкач, даром что однорукий.

— Иди ты, – беззлобно отозвался Степан.

Он подпорол шелковую подкладку, вытянул засаленный лоскут, бывший когда-то светлым платком. В самом центре его красовалась вышивка из золотистых и багряных нитей: малый круг в большом, лучи расходились от центра и перемежались молниями. Степан тряхнул тряпицу и положил на лавку рядом с очагом.

— Ты словно бабка суеверная, – фыркнул Голуба. – Косточки на шее носишь, платок под шапкой. Знали бы люди, со смеху померли.

— А ты угомонись, друг.

Голуба оборвал смех, прокашлялся, потянул руку к царскому вину, но Степан поднял бровь, и помощник вздохнул и поставил бутыль в сундук.

— На замок не забудь запереть. Есть у нас охотники до пойла… – Степан поежился, стянул с широкой лавки одеяло из полярной лисицы, закутался в него так, что только макушка торчала.

Мужчины замолчали, слышно было поскрипывание коча на волнах, ругань казачков, чье-то неумелое пение.

— А ты мать свою помнишь? – Голуба закашлялся, но вопрос свой договорил.

— Думаешь, отчего храню платок? Единственная память о ней. То ли я был мал, то ли в отцовом доме через зад мой несчастный всю память отшибли.

Тряпицу сию малому Степану отдал дед Потеха, тогда еще не дед, а бородатый сильный мужик, что служил в доме Строганова. Как мать ухитрилась передать ее, через какие десятые руки шел этот плат, неведомо.

Царское вино развязало языки, обычно сомкнутые мужской скрытностью. И Голуба вздохнул, почесал лысый затылок:

— Скоро сынка моего крестить будут. А я здесь…

— А что ж ты предлагаешь, у бабьих юбок сидеть? – Степан ответил резко. – Прясть да пироги печь?

Голуба поднял голову, по сжатым губам его друг понял: задел за живое. Степан знал, что добродушный весельчак Голуба может рассвирепеть не на шутку. Да и к чему ссоры меж ними?

— Ты чего раскричался? Первый ребенок у меня, дай Бог, не последний – а я далече от него.

— Вернешься да обнимешь сынка. Сколько всего впереди!

Разговор иссяк сам собой. Многое осталось там, в упрямых головах – вихрастой Степановой, голой, словно коленка, Голубиной. Только сидели оба довольные, точно узнали что-то важное и прежде неведомое. В том великое счастье дружеской беседы: скажет тебе товарищ то, что и так знаешь, подтвердит твои тайные мысли, обнадежит, посулит доброе, даже поспорит – и мир кажется светлее.

* * *

Сольвычегодск не привечал Степана Строганова: хмурые тучи, морось, низовой ветерок. Знал городишко, что гость едет с тяжелым сердцем. Не кланяться хотел – кричать и ругаться самыми непотребными словами.

Коч клюнул носом берег Вычегды. Степан и Голуба, не дожидаясь, пока казачки` развернут веслами суденышко, спрыгнули и пошли, загребая сапогами холодную воду.

— Степка… Степан Максимович, – ощерился улыбкой Хрисогон по прозвищу Нехороший. – Здоровьичка тебе.

Седой, лупоглазый, засушенный, словно прошлогодняя рыбина, он, холоп Строганова, управлял усадьбой, а через нее делами отца. Сколько помнил себя Степан, Хрисогонка был таким: мерзким, угодливым с сильными, грубым – со слабыми.