Книга Счастье со вкусом полыни, страница 36 – Элеонора Гильм

Отец заставлял когда-то Степку учить грамоту да цифры складывать. Лысый дьячок вдалбливал в него названия рек, острожков, чужих народцев. Порой удар оказывался крепок, на лбу у Степки оставались следы от палки, подбитой железом. Вычегда, Сухона, Печора, Обь, Пелым, Тобол были для него загогулинами на чудной картинке, он до беспамятства учил…

Теперь, тридцать лет спустя, он плавал по каждой из этих рек, бывал в городах да острожках, изъездил все. Златокипящая Мангазея, неприступный Сургут, малый Нарымский острог, шумный Тобольск…

— Степан Максимович, ветер крепчает. Влас говорит, что надежней к берегу пристать.

— Голуба, да что ты с этим «Максимович» привязался. Не зли меня! – сплюнул Степан. – Какой ветер, царского вина^[39] отведал твой… – Тут же бродяга-ветер сорвал с него шапку, потешаясь над гордецом, уволок ее за борт и кинул в голубые воды Ньюги.

Голуба не сдержал ухмылки, следом загоготали служилые, никогда не упускавшие возможности повеселиться от души.

— Эх, чтоб тебя, – протянул Степан. – Окаянная!

Он резво стащил кафтан, повел плечами – под рубашку сразу забралась весенняя прохлада.

— Степан Максимович, давай я. – Малой перетаптывался с ноги на ногу, желая услужить хозяину.

— Опять с лихорадкой будешь валяться, остынь.

— Степан, да ты чего? – возмущался Голуба. – Недавно лед сошел, вода студеная.

— Когда холода боялись? Слабак я иль неженка?

Степан ощущал, как неведомая дурная сила сама пихнула его за борт. Голубая Ньюга, вражья бестия, обожгла ледяной водой. Степан хлебнул ее, закашлялся да почуял, как судорога идет по ногам. Замерзнуть, ко дну пойти – самая подходящая судьба для вымески Максима Строганова. Он представил, какую гримасу скорчит отец при известии о его гибели: «Дураком был – дураком и помер».

Ньюга поиздевалась над ним и сжалилась: шапка не уплыла по течению, сама прибилась к намокшему и злому Степану. Руки-ноги двигались без помех, минутная слабость уступила место неистовой радости.

Верные люди затянули его на коч, накинули кафтан, прижались, чтобы согреть теплом своим, довели до казенки^[40]. Степан охотно принимал их заботу, суету встревоженного Малого, видел их круглые от недоумения глаза. Не пристало важному купцу, богачу в солидных летах за борт прыгать, не мальчишка. Да только он никогда не боялся чужих взглядов и делал все, что душенька прикажет.

Степан растянулся на лавке, нагой, как в миг появления на свет. Малой растирал его, посвистывал что-то веселое. Голуба пристроился на лавке, налил из бутыли мутноватую водицу в чашу и выпил за один вдох.

— Будешь, друг?

— Только для сугреву. – Степан кивнул парнишке, тот подскочил к Голубе, торопясь, взял чашу, чуть не опрокинув ее.

— Экий ты торопыга, – усмехнулся друг и отвесил подзатыльник мальчонке. – Мужик должен делать все обстоятельно. Так вот, голуба.

Степан приподнялся, опрокинул в себя царское вино, оно сразу обожгло нутро, охотно провалилось куда-то вниз. Степан редко пил крепкое пойло, предпочитал фряжское^[41] питье или медовуху, но здесь ничего не согрело бы его вернее. Легкая дрожь уступила место теплу и неге. Славный день!

Малой развел в очаге небольшой костерок, крохотная казенка вмиг согрелась. Блаженная дрема охватила Степана, сквозь нее проскочила мысль…