Книга Счастье со вкусом полыни, страница 130 – Элеонора Гильм

Аксинья мурлыкала слова, кажется, они сами лились на язык. Коты лежали рядом, словно в колыбельной, грели ее ноги, поблескивали желтыми глазами.

— Мамушка!

Аксинья так и заснула, качая зыбку с младенцем, вздрогнула, услышав настойчивый голос старшей. В ночи не найти покоя…

— Мамушка, отчего ты так со мной? За что?

Нютка день-деньской рыдала в своей горнице, на глаза матери не показывалась. И Аксинья рада бы успокоить свое дитя, да только не придумал Бог способа. А нынче, глядя на изреванную дочь, шептала: «Жестокая мать».

— Сусанна, станешь постарше, родишь дитя и поймешь – я права.

— В чем? Илюху во всем винишь, словно он нарочно… Он всегда защищает меня! Он, он, только он один. – Дочь говорила и говорила о том, как хорош Илюха, Аксинья слышала одно: «Мать не защищает, мать не хороша». – Прости ты его. Прости, мамушка.

— Отец приедет и решит. – Аксинья верила, что Степан поступит справедливо. Надобно отплатить за бесчинство – теперь Илюха не ребенок.

Дочка, услышав заветное «отец», шмыгнула красным носом, утерла слезы и сопли, что смешались в месиво, села на лавку. Аксинья легонько покачивала зыбку, тешила себя надеждой: буря прошла.

— Мамушка, скажи, отчего ты с ней возишься? Лукерья и не подходит, кривится, будто крысу видит. Отчего она ребенка не берет?

Аксинья оцепенела, пытаясь нащупать гать поперек болота. Правду сказать? Или ложью растекаться по…

— Сестрица она мне, да? – Синие глаза, омытые соленой влагой, потемнели.

Выросла дочка, не обмануть, не отвертеться. Аксинья кивнула.

— Только отец велел… – Она замялась. Как рассказать то, что самой неясно? – Священник записал, что Феодорушка – дочка Голубы и Лукаши. Для всех так оно и будет.

— Для чего обманывать людей? – Нютка уже выпятила подбородок.

— Отец твой за дитя боится. Защитить решил до поры до времени. А потом своим признать.

— А за меня? Я не дитя?

«Дочка, – хотелось крикнуть Аксинье, – ты словно трехлетка, обидчивая, упрямая, а надо бы взрослеть».

Нютка подошла к зыбке, поглядела на младшую сестрицу. Она не выказала умиления, не погладила дитя по гладкой щечке. Фыркнула и покинула горницу, утащив трехцветную кошку. «Смирит ревность да признает сестрицу», – утешала себя Аксинья.

Да тут же всплыли в памяти злые слова Василисы, старшей сестрицы, что всю жизнь ненавидела младшую. Ухнула сова-предчувствие: «И эта не признает».

* * *

Рыжая Анна носилась по горнице, точно охваченная бесами. Антошка, малое дитя, крутил головенкой, не поспевал за яглой^[102] матерью. На домашнюю рубаху натянула однорядку, замотала голову платком, забыв о повойнике. Аксинья с жалостью глядела на обезумевшую пташку. Утром дьяк, что получал от Строгановых мзду, принес недоброе известие.

— Анна, угомонись, угомонись, душа моя, – ласково увещевала Аксинья, но молодуха не слушала ее.

— А он… он… как он? Я не могу, слышишь, не могу, – повторяла, и рвалась из рук, и вновь натягивала сброшенную было на пол одежу.

— Не нужно, Анна, туда идти. Выплачь горе свое, помолись. Мы с тобою. – Аксинья знала, что речи ее бессмысленны и жестоки. И молодуха поступит по-своему. Кто бы слушал чужие слова на ее месте?