Книга Ведьмины тропы, страница 97 – Элеонора Гильм

Ушел на небеса тот, кто ближе отца родного, во сто крат ближе.

«Был ближе», – понял Степан и, растеряв слезы давно, еще в Соль Вычегодской под мачехиными кнутами, только застонал. Тихо-тихо, чтобы никто не услышал его в слабости.

Потеха и во смерти помог: ушел на небеса еще до переезда, дабы тело его бренное не везли на далекую заимку, а схоронили в Соли Камской, на лучшем кладбище Свято-Троицкого храма, рядом со смородиновым садом.

Все устроились ладом.

Утром на Оленин день^[79] скарб, увязанный в короба, сундуки, лари, мешки, отправили двумя дюжинами телег на заимку. Степан самолично глядел, чтобы все довезли, не растеряв по дороге, – о том слезно просила Еремеевна. Старуха взяла в свои крепкие руки бразды правления, и, кажется, она одна радовалась изгнанию из Соли Камской. Да кто ж их, слуг, спрашивает? Рыжая Анна и внучки Еремеевны, девка Маня и замужняя пузатая Дуня чистили, скребли, мыли – превращали полупустое жилище в купеческие хоромы.

Купец… Впрочем, Степан и не знал, как себя величать.

Отец вышвырнул его из семейного дела, велел отдать все, что принадлежало Строгановым. А что ж теперь печалиться? Он всегда чуял, что дело примет такой оборот: или батюшка сочтет его недостойным, иль братцы после смерти родителя решат избавиться от вымеска, иль случится иная беда. Много ошибок он совершил, набедокурил с лихвой, но хватку не растерял.

Сейчас, открывая амбары один за другим, пропускал меж пальцами искристые шкуры соболя и лисы, серой белки и куницы, и знал, что с голода семья не умрет.

И даже боле.

Взяв верного Хмура, он откопал два сундука, вытащил их, удостоверившись, что на страже верные люди.

Они взяли огромную костомаху, покрутили ей, словно отгоняя невидимых врагов. Сундуки зарыты в амбаре, в каждом из них по три зуба. А в каждом из зубов заключено их будущее. Помоги Господь!

* * *

Степан взял в обычай сидеть недалеко в стряпущей и глядеть на Еремеевну, что допоздна суетилась у печи. Мелькали ее ловкие, умелые руки. Слышались тихие напевы, ласковое «Что, хозяин, устал?» или «Степан Максимович, не кручинься – вызволишь свою любушку».

Старуха не делала различий меж ним, самовластным хозяином крохотного царства, и приблудным Нежданом. Всякого нужно было накормить, обогреть, утешить. Или укорить, ежели что сделал неверно. Выстирать одежу, зашить порты, уложить спать на мягкой перине. Ни одна женщина в его жизни не напоминала мать с той же отчетливостью, что веселая и заботливая Еремеевна. Вернее, мать, какую бы он хотел видеть, – своей толком не помнил.

— Не могу я сидеть и ждать. Аж сводит всего от злости, нетерпения… Знала бы ты, как тяжко!

Еремеевна кивала и тем же ласковым голосом, каким сказывала были-небылицы, повторяла, что всему свой срок. Уйдет горе, будет все ладом.

— Отчего не писали, что Нютка в Устюге? Что за блажь? – вновь ярился Степан. – Нечего дочке моей в чужом доме делать. Забрать ее!

Еремеевна, точно наделенная особым даром, вновь увещевала Хозяина: мол, и матушка ее согласилась, и наделает бед неумная Нютка, то ли к Лизавете пойдет с угрозами, то ли к воеводе, то ли еще чего учудит. Буйная кровушка.

Степан кивал, но вновь заводил речь, что надобно писать Митьке, отправлять людей и возвращать домой старшую.