Книга Ведьмины тропы, страница 100 – Элеонора Гильм

Степан и его люди сели тут же, возле костра, подложив под головы седельные сумы, и всю ночь он видел сладкие сны: прижимался естеством к гибкому телу, шутил, ерзал деревянными пальцами по Аксиньиному бедру, а та заливисто смеялась, забыв обиды.

* * *

Сестра Нина, всем видом выказывая неодобрение, утром отдала ей крохотный свиток, выдохнула сквозь зубы: «Окаянная, и здесь за свое». Но в глазах ее виделась благодарность: недавно она встала со смертного ложа, испив отвара знахарки.

Аксинья спрятала нежданный дар за пазухой. Весь день, хлопоча над хворыми, перебирала: Сусанна, Третьяк, кто-то из слуг исхитрился? Не разворачивала сверток и грела себя предчувствием. И среди суеты прогоняла метлой предательскую надежду. Во снах ей открылась правда, все остальное – блажь.

Вечером она, дерзкая, убежала прочь от трудов и молитв. И рада была малой свободе, травам, что росли вдоль ограды, сочной зелени листьев, первоцветам и чьей-то юркой тени, скользнувшей под корни корявой ивы.

«Не бойся ты», – прочитала и закрыла лицо руками, и уткнулась в прохладу разлапистого подорожника. Недавно она могла стонать от ужаса, темного, бездонного, что не светлел и под июньским солнцем. А теперь нашлась защита.

«Уйдет мор из обители, вернусь за тобой».

Корявые строчки, писанные непослушной шуей на обрывке бумажки чем-то багряным – то ли киноварью, то ли кровью. Она понюхала – пахло тяжело, знакомо. И когда прижала письмецо к губам, размокшим, соленым, ощутила и железный вкус Степановой крови.

Откуда? Как?

Она желала меж строчек найти рассказ о свадьбе с дочерью московского купца, о Сусанне и Феодорушке, о настоящем и будущем, о том, как оказался здесь ее ненаглядный волк. А он был скуп на слова.

«Я вернусь за тобой», – повторяла Аксинья и не верила, и читала вновь и вновь, и гладила рваную грамотку со следами восковой печати. Опять ревела, засовывая в рот комок из льняного убруса, чтобы не услышали в обители, искала утешения у трав и лесных цветов. Когда легкие сумерки поползли в рощу, устыдилась своей праздности и принялась рвать крапиву и девясил, шепча трясущимися губами: «Матушка-земля», а поздняя медуница глядела на нее синими Степановыми глазами.

* * *

Этой ночью Аксинья словно испила живой воды: без устали ходила от одной хворой сестрицы к другой, вливала целебные настои, кормила жидкой кашей, утешала, а когда Вевея тихонько попросила: «Хочу небылицу», завела сказ.

— Во глубине леса стоят горы высокие, покрыты елями да соснами. И дорогу к ним человеку не знающему вовек не сыскать. – Аксинья помедлила, вспоминая ласковый голос Еремеевны, что скрашивал долгие вечера за прялкой. А теперь настал и ее черед.

— И в сердце той горы, в хоромине, освещенной каменьями драгоценными, сидит девица. Глаза синие-пресиние, как у дочки моей, – вздохнула Аксинья, – косы толстые-претолстые, уста точно лал заморский. Одно худо – румянец давно сошел со щек девицы-красавцы. Давно не выходила она на солнышко ласковое, давно не смачивала ноги утренней росой. День проходит за днем, а девица колет палец острой иголкой и собирает в кувшин кровь. Плачет и собирает слезы во второй кувшин. Ночью забывается она сном тревожным. Каждые три дня приходит к ней старуха, ворчит: «Отчего так мало?», выливает кровь да слезы в бадейку и уносит.