Онлайн книга «Рябиновый берег»
|
Да кто бы ее не понял? Дважды обвели Нютку вокруг пальца. Лизавета, дочь солекамского воеводы, погубила матушку. Домна, срамница из Рябинова острожка, отдала дьяволу, обманула, окрутила. Две подруги принесли горести да невзгоды. Обеим верила – и за то поплатилась. Ничего, теперь жизнью ученая. Нютка нашла черствый хлеб (а ежели и он выпечен Домной?), сгрызла его, отведала каши и легла спать, так и не дождавшись братцев. И какой на дворе день, не уяснила. * * * — На цепь ее посажу. Страхолюд хлебал варево, томленное на солонине, с пшеном и горохом, большего Нютка пока не могла осилить. С каждым днем в руках и хребте прибавлялось силы. Она отмыла косы свои, заштопала чулки, почистила избу – за время ее хвори загадили каждый угол. — Братец, ты чего? – Ромахина ложка так и замерла возле рта. Ужели Петр не знает меру жестокости? — Так оставишь ее без цепи да на свободе… Опять сбежит, с первыми же гулящими! Нютка, стоявшая тут же, подле стола, на подхвате: принести-унести, выпрямила спину. Такое говорят, будто вовсе и нет ее в избе. На цепь? Снилось ей такое, да не зря… Вот сны страшные и сбываются. Страхолюд, оставив недоеденной похлебку, встал, отодвинув лавку так резко, будто ее он тоже решил наказать и посадить на цепь. — Сбежишь ведь? Зачем так на Нютку глядит? Лицо увечное, иссеченное, слова говорит изуверские, а глядит иначе… Без гнева. Глаза-то серые, а там, в глубине искры какие, не понять, зеленые иль золотые. Отчего руки так и тянутся, окаянные, по щеке провести, той самой, уродливой, волосы его погладить – короткие, да вон как торчат, неслухи. Нютка прижала руки к бокам, к рубахе, лишь бы не дать воли. А Петр все стоит над душой, не возвращается к своей похлебке. Невкусная, что ль? Ждет от нее ответа. Ответа… Нютка и рот открыть не может. Правду молвить – да никогда в жизни! Молчание золото, о том старики говорят. — Сбежишь? Нютка прикрыла глаза ресницами, лишь бы утаить, что в глубине. Рядом он, совсем рядом. Пахнет лесной хвоей, порохом, снегом и чем-то… Да вот чем! Петром Страхолюдом, угрюмцем и чудищем, тем, кто выручал ее, вытаскивал из передряг, грел, мазал медвежьим жиром, ворчал и… — Не убегай. Как потеплеет и хворь твоя уйдет, сам увезу – к батюшке, к жениху. Хоть к… Страхолюд не стал говорить, но Нютка поняла, о чем он. Хоть к лешему. Подальше от Рябинова острожка. — Прям так и увезешь? – глупо спросила Нютка. И от того, что прочитала в серых глазах – здоровом и калечном, – зашлось ее сердце, застучало, разгоняя кровушку. Оба забыли про Ромаху, что черпал похлебку. И вздрогнули, когда молвил он: — Без тебя, Сусанка, скучно будет. * * * К Господню Крещению земли по Туре заморозило так, что птахи мерзли на лету. Трещал лед, ему подпевали деревья. Ночами выли волки – то ли от голода, то ли жалуясь на студеную зиму. В острожке денно и нощно топили печи. Казаки по очереди ездили в лес – заготовленное впрок все вышло. Жеребцов берегли – все освоили езду на собачьих нартах. Она была диковиной для этих мест, но оказалась удобна для неугодья и холодов. — Тащи, да побыстрее! – прикрикнул Афонька, изобразил пинок, да все ж не тронул Волешку. Его седмицы полторы назад привезли вогулы. Они были милосердны к пленнику: не били, кормили оленьей требухой и лепешками. Качеда на прощание даже просил казаков не снимать голову с парнишки. |