Книга Рябиновый берег, страница 77 – Элеонора Гильм

Все пряталось в полутьме, не было зажжено ни единой лучины. За окном, видимо, сгустились сумерки.

— Есть кто?

Нютка потерла глаза, нащупала сухой гной, комьями облепивший ресницы да веки, ойкнула и села. Кружилась голова, плоть будто не подчинялась.

— На кого похожа? Это ж как? – Нютка тряхнула головой, прогоняя слабость. Ей вовсе не казалось странным очнуться после горячки и тут же тревожиться о том, не украла ли хворь ее красу.

Она встала с постели – пол шатается, стены плывут. Тихонько, осторожно к лохани. Водицы налить, лицо умыть – замарашкой быть не приучена. Вот бы зеркальце из отцова дома! А тут и поглядеть на себя не выйдет.

— Живучая! Уже по избе ходит.

Дверь отворилась, и на пороге стояла та, кого Нютка видеть хотела меньше всего.

Домна, румяная, пышущая здоровьем, нарядная, в высокой кике – словно на ярмарку собралась. В руках ее был холщовый узел, Нютка унюхала что-то сдобное.

Молодуха, словно и не замечала ее взгляда, небрежно уронила узел на лавку у входа, стащила обшитую тесьмой однорядку, оббила снег с сапог, перекрестилась на красный угол. И наконец села возле печи, сложив руки на коленях и с улыбкой глядючи на хворую.

Нютка все то время, пока гостья охорашивалась, стояла, будто кто обездвижил ее. Не было ни в руках-ногах силы, ни в душе ярости.

— Да, хвороба-то никого не красит. – Домна жалостно прищелкнула языком, оглядела Нютку с головы, с немытых кос до ног в старых чулках. – Мужики-то все собрались у Трофима, праздники славят, брагу пьют. А я решила тебя проведать. Думаю, вдруг девке горемычной худо станет.

Домна по-хозяйски заглянула в зев печи, взяла ухват, подцепила горшок и вытащила его, не измарав праздничной рубахи. Горшок мигом оказался на столе.

— Гляди, каша, мужички сварганали. А я постряпушек принесла. С ягодой болотной. Собираешь ее, кислит, язык сводит, а в пирогах…

— Уходи.

Домна замерла, оправила рубаху. Та и не нуждалась в ухищрениях, свободная, все ж обтягивала грудь и бедра, подпоясанная красной тесьмой, ложилась мягкими складками. Нютка тут же с тоскою подумала, что на празднестве все видят Домну такой – яркой, задорной, словно цветок, что в лесу видать издалека.

— Уходи! Брысь! – сказала будто не бабе, а зверюге какой.

Нютка сделала шаг вперед. Не думала, как жалка сейчас в своей заношенной исподней рубахе, особенно рядом с Домной. Не вспоминала о проруби, о превосходстве гостьи своей. Не могла переносить ее голоса, ее вида, ее насмешек. И особенно того унижения, в какое жизнь окунула – Домна ухаживала за ней, видела в слабости да в беспамятстве.

Нютка поглядела вниз – из чулок торчали пальцы, превращая ее в большую оборванку. Что за проклятье!

— Пока я здесь, боле в моем доме не появляйся! А не то…

— А не то… Как испугала-то. На днях-то робкой была, знай, стонала, пить просила да в солому прудила. А здесь осмелела! Уйду, коли так хочешь. Звать будешь, в ноги кланяться – тогда подумаю.

Молодуха не стала накидывать однорядку, подхватила ее с лавки, та упала, да в самый сор и грязь, выбежала.

Нютка взяла постряпушки, румяные, чуть обугленные с одного краешка, утроба отозвалась, забурлила.

— Их тоже с собою забери!

Открыла дверь, впустила стужу, выбросила угощение на крыльцо, словно не знала цены всякой еде.