Книга Рябиновый берег, страница 159 – Элеонора Гильм

— Принесут пива товарищи. То для них самое главное.

В избе они были вдвоем, хоть близился вечер. Ромаха ушел куда-то к дружкам иль в сонмище – о том не ведал, не в силах совладать с буйством младшего братца. Леонтиха увела Фому к соседке – у той, казачьей вдовы, был сынок схожего возраста.

— Женка, иди сюда, – велел он.

Она и не думала противиться, подошла, помедлила чуток, а Петр посадил женку к себе на колени. Гибкая, будто змея, она исхитрилась повернуться да поцеловать от души, как не велено бабьему полу, обвела языком своим сахарным его губы, затеяла игру. Что-то стряслось с дыханием, и руки стали двигаться сами собой, гладя да сжимая, успевая все да сразу. А когда проник в место, коего вожделел, она застонала громко – так, что закрыл ей ладонью рот.

Потом, когда порты и рубахи возвращены были на место, когда Петр подумал о том, что творит грех, а стыда-то и нет, женка сказала:

— Так я скоро второго понесу.

Петр промолчал, а в душе порадовался, представив дочку с синими глазами и матушкиным нравом.

* * *

Отгуляли добро: вынесли столы во двор, пели казацкое на всю улицу, били ковши, дрались: Рыло сцепился с молодым казаком из верхотурских, Афоня приревновал Домну к усатому литвину. Предвкушали новый поход, сказывали байки заплетающимися голосами. Этакой вольницы женки да подруги не выдержали – ушли петь бабьи причеты в Домнину избу.

— Видал друг мой своими глазами, вот те крест! Сидит баба из золота, на коленях у ней младенчик, тоже золотой, аж переливается на солнце. А нехристи кланяются ей да жертвы всякие носят.

— Егорка, ежели бы ты сам видал… Я б, может, и поверил. Да и то навряд ли, – ухмылялся в усы Трофим.

А молодой казак горячился:

— Оглобля наш, земля ему пухом, другие ермаковцы – все говорят, был тот идол, был. Когда крепость взяли, думали, там золотая баба…^[87]

— А бабы все убежали, – закончил Афонька под дружный хохот. – Друже, выпьем за то, чтобы бабы от нас не убегали.

— Чего смеетесь? Слыхал я, что сам государь велел того идола изловить да на утварь церковную переплавить.

— А то верно! – горячо поддержал его Ромаха. – Нечего им на нашей земле поганью заниматься.

— Ты не горячись, – осадил его Трофим. – Петр, а ты чего про бабу эту думаешь?

— В Библии писано про Золотого тельца, кто ему поклоняется, тот язычник. Нет духовного, одна скверна. Про золотую бабу, идола сибирских народцев, слыхал – как и вы все. Ежели бы видал своими глазами, так рассказал. – Петр выпил пива. Доброе, пенистое, оно хорошо смачивало глотку. – Думаю, ежели та баба есть, прячут ее так, что вовек не отыщешь.

— А ты, Волешка? Поклонялся бабе золотой, щипал за зад? – захохотал изрядно подпивший Егорка Рыло. – Ты же вогулишка. Должон знать!

Парнишка весь вечер сидел тихо, потупив глаза. Ел да пил исправно, только шептался о чем-то с Афонькой – лишь бы кто не услышал. Он словно боялся, что будут его укорять прошлым.

Так и вышло.

— Завсегда так: ни рыба ни мясо. Толком ничего сказать не можешь. Нужон ты нам, зряшный казак. – Рыло глядел с вызовом, да не на Волешку, а на Петра. Будто его пытался разозлить.

Волешка встал, и шею его залила густая краска. Разбойники выучили его саблю да пищаль в руках держать, Петр показал, как Богу молиться. А на такие пакости отвечать – только сам уразумеешь, как сдачи давать, как наглеца угомонить.