Книга Рябиновый берег, страница 101 – Элеонора Гильм

— Не сбежала ты. Ехал да думал, вдруг опять чего сотворишь, с гулящими или служилыми людьми скроешься.

Сказал Петр, а глаза на нее не поднял, в миску все глядел.

Сусанна поежилась. И чего вспомнил-то? Когда было-то? Поездка ее с Дюковыми людьми казалась чем-то далеким и чудным, то ли сном, то ли бредом.

— Не сбегу я теперь. – Нютка сглотнула слюну. Стала она вдруг тягучей, говорить стало сложно. Вот сейчас надобно открыть, что ее тревожит, что является в голову изо дня в день.

— А отцу тебя ворачивать надобно? – Страхолюд отложил ложку. Вопрос был важен, лоб его разрезали глубокие борозды.

Радуйся, Нютка, привязала к себе Страхолюда. Суровый казак – а такое спрашивает, слабость свою выказывает. Про запреты забыл^[54], на руках тебя носит, к губам горячим прижимает.

Она, глупая, вместо того чтобы молвить все как есть, помянуть про венец и свадебные песни, растянула губы в улыбке:

— А это мы еще поглядим.

Больше подобных речей Страхолюд не заводил.

Из Верхотурья он привез снеди, чтобы весной не опухнуть с голода. Побаловал Нютку: отрез доброго сукна на однорядку, красные коралловые бусы и серьги-воронцы. Она благодарила, кланялась, целовала щедрого казака. Только меж ними с той поры стояло туманное: «Еще поглядим».

* * *

— Скудная тут кормежка, да. – Тощий оборванец причмокнул языком и выпил остатки жижи, что плескалась в миске.

Илюха выругался сквозь зубы. Что за чертова загогулина? Что он, будущий зять Степана Максимовича Строганова, забыл в темнице Тобольского острога? Как оно вышло? Вспомнишь – и еще шибче ругань лезет.

По обыкновению сидели в кабаке, хлебали пиво, что вовсе и на пиво похоже не было, стоило две копейки за кувшин. Рядом крутились казаки, стрельцы, гулящие, промышленники – кто радовался доброму жалованью, а кто и кручинился, получив за службу жалкие крохи.

— Не слыхали про синеглазую. Покажем тебе, где живет баба-сводня, сыщет тебе девку… Иль к себе в постель возьмет, – гоготали они в ответ на Илюхины расспросы.

Он тогда будто бы смирился: потерялась Нютка. Растворилась синева ее в водах Туры, Кривого озера иль Тобола.

У Степана Максимовича имелся здесь свой двор – под горой, меж лавок да торговых и жилых дворов. Присматривал за ним осанистый мужик в годах, Курбат, с двумя сынками. Обосновались в Тобольске как в доме – и принялись искать с тем же рвением.

Все обошли, вызнавали у всяких людишек добром, рублем, иногда кулаком. То ли нюх Илюхин подводил, то ли случилось что с дочкой Степановой… От безысходности то стыло в груди, то нападала на него лихость немалая.

И тут, в тобольском кабаке, что у Базарной площади, углядел в темном углу какую-то рожу, корявую и не пьяную, а будто бы грустную, подсел, завел разговор, какой обычно ведут в этих землях: где соболя доброго добывают, где серебро можно сыскать, какие народцы мирные, а от каких пакостей ждать нужно. Мужик с корявой рожей разговор поддерживал, пиво пил да супротив обычного сам угощал пойлом.

А потом, когда Илюха изрядно набрался, корявый мужик молвил вдруг:

— Знаю, где такая девка водится. Жду завтрева на площади.

И не ушел – оборотнем ускользнул от Илюхи.

Когда проспался, окунул дурманную голову в бадью с холодной водицей, проморгал, вспомнил корявую рожу и крикнул:

— Эй, Сазонка! Видал-слыхал, чего в кабаке вчера было?