Книга Между строк и лжи. Часть I, страница 77 – Елизавета Горская

Оставался только один человек. Один-единственный во всем этом огромном, враждебном городе. Тот, кого она накануне, в пылу слепой ярости и обиды, оттолкнула, бросив жестокие, несправедливые слова: «Мне вообще от тебя ничего не нужно!». Дэш. Имя это отозвалось в груди сложной, противоречивой гаммой чувств: жгучий стыд за свою недавнюю несдержанность, за несправедливость обвинений, вечное раздражение на его неистребимый сарказм и привычку издеваться над всем и вся, но главное — неожиданное, почти отчаянное, не поддающееся никакой логике чувство… доверия? Да, как ни унизительно было это признавать даже самой себе, именно ему, этому несносному, вечно взъерошенному репортеру с насмешливыми серыми глазами, она доверяла сейчас больше, чем кому-либо еще. Он знал этот город, его грязную подноготную, его опасные тайны. Он был циничен, дерзок, часто невыносим, но он был рядом, когда черная карета с дьявольским гербом едва не поставила точку в ее жизни. Он был единственным, кто мог понять ее без лишних слов, не осуждая за безрассудную смелость, за упрямство, за отчаянное, почти болезненное желание докопаться до правды, чего бы это ни стоило. Понять или, по крайней мере, выслушать, пусть даже и сопроводив все это своей обычной порцией ядовитых острот, которые сейчас, в ее положении, казались почти безобидными по сравнению с ледяным ужасом пережитого и неотвратимостью нависшей угрозы.

Вивиан с силой закусила нижнюю губу, чувствуя на языке соленый привкус крови. Гордость, эта старая, въевшаяся в плоть и кровь привычка полагаться только на себя, отчаянно боролась с подступающей паникой и необходимостью признать собственную слабость, собственную уязвимость. Признать, что она напугана. Признать, что ей нужна помощь — его помощь. Это было почти физически больно, невыносимо унизительно после всего, что она ему наговорила тем вечером на мокрой мостовой. Но страх — липкий, удушающий страх за себя и, главное, за тетушку Агату, чья жизнь теперь, возможно, зависела от ее молчания, от ее покорности, — этот страх перевешивал все. Она не могла — не имела права! — рисковать. Не сейчас — когда на кону стояла чужая жизнь.

Собрав остатки мужества, Вивиан резко постучала костяшками пальцев по деревянной перегородке кабины, отделявшей ее от кучера. Тот, дремавший на козлах под монотонный стук дождя по крыше экипажа, недовольно встрепенулся, оборачиваясь.

— Да, мэм? Али что забыли?

— Нет, — голос Вивиан прозвучал глухо, незнакомо, но на удивление твердо. Она назвала адрес в Саут-Энде: — Шомут-авеню, сто двенадцать. Поезжайте туда. И прошу вас, как можно быстрее.

Кучер, удивленно хмыкнув про себя при виде столь неожиданной перемены маршрута у элегантно одетой дамы в столь поздний час, лишь молча дернул вожжи, сворачивая в один из боковых переулков. Экипаж, подпрыгнув на выбоине, загрохотал по скользким булыжникам, унося Вивиан навстречу неизвестности. Она откинулась на спинку жесткого сиденья, закрыв глаза. Решение было принято. Обратной дороги не было. Теперь оставалось самое трудное — встретиться с ним лицом к лицу, пережить эту встречу, переступить через свою уязвленную гордость. Что он скажет? Будет ли издеваться над ее страхом, над ее жалким возвращением после ее же гневных, отталкивающих слов? Тревога ледяным обручем сдавила грудь, но где-то в самой глубине ее истерзанной души, под слоем страха и отчаяния, уже разгорался слабый, трепетный огонек надежды. Надежды на то, что Дэш, при всей своей невыносимости, все же не отвернется от нее в беде. Он не такой. Он не мог быть таким.