Онлайн книга «Между строк и лжи. Книга 2»
|
Но если тело почти оправилось, то душа была изранена глубоко, и на месте прежней Вивиан — порывистой, доверчивой, легко вспыхивающей и так же легко прощающей — появилась другая. Та буря чувств, что бушевала в ней после слов Блэквуда, — шок, отрицание, обжигающая ненависть, смешанная со страхом, — улеглась, осев на дне души тяжелым, холодным илом затаенной обиды и стальной, несгибаемой решимости. Она стала молчаливой, замкнутой, ее лицо обрело новую, незнакомую жесткость, а в серо-зеленых глазах, прежде таких живых и лучистых, теперь часто застывало выражение холодной, отрешенной сосредоточенности. Тишина в большом доме на Маунт-Вернон-стрит казалась ей теперь оглушающей, подчеркивая ее острое, почти невыносимое одиночество. Она редко заговаривала с кем-либо вне стен редакции, даже с участливой миссис Эллиот обмениваясь лишь необходимыми фразами. Большую часть времени она проводила либо в пыльных архивах, либо запершись у себя в комнате, склонившись над бумагами, выписками, заметками. Она читала, перечитывала, сопоставляла, искала — искала уже не сенсацию для первой полосы, не доказательства коррупции или должностных преступлений. Она искала ответ на главный вопрос своей жизни. Она искала подтверждение страшной догадке. Она искала способ отомстить. С Николасом Сент-Джоном она не встречалась и мысленно благодарила провидение за то, что их пути не пересекались ни на светских приемах, которые ей приходилось посещать по долгу службы, ни на улицах города. Мысль о нем вызывала в ней теперь лишь глухую, холодную ярость, смешанную с горечью предательства. Имя его отца, лорда Филиппа, она научилась пропускать в светской хронике, чувствуя, как внутри все сжимается от ненависти. С Дэшем она виделась лишь в редакции, и эти встречи были мучительны для обоих. Он по-прежнему был рядом — его беспокойство сквозило в каждом взгляде, которым он провожал ее, когда она уходила в архив, в каждой неловкой попытке завязать разговор не о деле, в той резкой заботе, с которой он однажды отобрал у нее тяжелую стопку подшивок. Но его привычная насмешливость теперь казалась натянутой, а тепло, которое она всегда чувствовала за его колкостями, исчезло. Он задавал вопросы — не прямо, исподволь, — пытаясь понять причину ее внезапной холодности, ее отчужденности, но натыкался на глухую стену. Она отвечала коротко, односложно, только по делу, не позволяя себе ни прежней язвительности, ни дружеской откровенности. О том, что она узнала от Блэквуда, о том, что сжигало ее изнутри и направляло теперь все ее мысли и поступки, она не сказала никому. Это была ее тайна, ее война. И вести ее она будет одна. Почти каждый день она уходила в городские хранилища прошлого — то в пыльные подвалы самой «Глоуб», где в огромных шкафах дремали подшивки за десятки лет, то в величественные, гулкие залы Городской библиотеки, где пахло старой кожей переплетов и мудростью веков, то в мрачное здание полицейского управления на Корт-стрит, само воплощение закона и порядка, чьи архивы, как она надеялась, могли хранить ключ к ее тайне. Часами она сидела за длинными, отполированными локтями многих поколений читателей столами, склонившись над тяжелыми папками с делами восемнадцатилетней давности. Пожелтевшие страницы, ломкие от времени, пахли пылью и забвением. Газетные вырезки с краткими сообщениями о пожаре, скупые строки полицейских протоколов, немногочисленные списки свидетелей, отчеты пожарной команды… Она вчитывалась в каждую букву, в каждую цифру, ища несоответствия, пропущенные детали, зацепки, которые могли бы вывести ее на след Сент-Джонов. И чем дольше она искала, тем сильнее крепла в ней уверенность: официальная версия гибели ее родителей — ложь. Кто-то очень влиятельный и могущественный позаботился о том, чтобы правда никогда не вышла наружу, чтобы следы были тщательно заметены, а концы спрятаны в воду. И подозрение, брошенное Блэквудом, превращалось в холодную, страшную уверенность. |