Книга Между строк и лжи. Книга 2, страница 75 – Елизавета Горская

Но не упала. Сильные руки Сент-Джона подхватили ее, не дав рухнуть на полированный паркет. Он среагировал мгновенно, его обычная холодная сдержанность исчезла перед лицом инстинктивного желания предотвратить ее падение. Он держал ее крепко, прижимая к себе, его лицо было совсем близко, теплое дыхание опаляло ее щеку.

И в этот момент, когда ее голова лежала на его плече, а мир все еще кружился перед глазами, она снова ощутила этот запах. Тот самый. Сандал, дорогой табак, неуловимая цитрусовая нота… Запах, который окутал ее тогда, в темном, пропахшем порохом кэбе, после выстрела, когда таинственный спаситель склонился над ней.

Теперь сомнений не было. Это был он. Он спас ее. Человек, которого она подозревала, которому бросала в лицо обвинения, — спас ей жизнь. Осознание этого, наложившись на шок, боль, выпитый виски и эмоциональное потрясение от ссоры, оказалось последней каплей.

Она подняла голову, ее помутневший взгляд встретился с его глазами — теперь в них не было гнева, лишь что-то иное, непонятное — тревога? Растерянность? Она видела его губы, так близко… Губы, которые только что произносили угрозы… Губы, которые, возможно, хранили ответы на все вопросы…

Силы оставили ее. Мир окончательно накренился и погрузился во тьму. Последнее, что она помнила, прежде чем сознание покинуло ее, — это ощущение твердости его губ под подушечками пальцев, которыми она коснулась его в легком, полубессознательном движении…

Мир для Вивиан померк в тот самый миг, когда ее пальцы коснулись его губ; тело обмякло, став внезапно безвольным и тяжелым, голова откинулась ему на плечо, разметав по темному бархату его сюртука выбившиеся из прически темно-каштановые пряди. Николас Сент-Джон на долю секунды замер, держа ее на руках посреди огромной, тихой библиотеки. Отсветы камина плясали на его темном сюртуке и ее бледном лице, на тяжелом шелке ее платья темного бутылочного цвета, создавая почти сюрреалистическую картину. Легкое, почти невесомое касание ее пальцев — последнее осознанное движение перед тем, как она погрузилась в темноту, — все еще ощущалось на его коже призрачным теплом, вызывая глухое, непрошеное смятение под ледяной броней самоконтроля. Он ожидал чего угодно — продолжения обвинений, слез ярости, даже попытки ударить его, — но не этой внезапной, хрупкой слабости, не этого тихого падения в его руки.

Раздражение — острое, почти злое — было его первой осознанной реакцией. Эта женщина была невыносима. Несносный, упрямый, безрассудный ребенок, играющий с огнем и постоянно сующий свой хорошенький гордый носик в дела, которые ее совершенно не касались. Ее слова, брошенные с такой яростью, все еще звучали в ушах. Неужели она действительно считает его чудовищем? Способным на хладнокровное убийство, на интриги, на шантаж? Мысль была абсурдной, но ее обвинения, полные праведного гнева, задели его сильнее, чем он хотел бы признать.

Однако раздражение быстро вытеснил инстинкт — тот самый, что заставлял его всегда контролировать ситуацию, действовать быстро и точно. Он подхватил ее обмякшее тело, не позволяя ему соскользнуть на пол. Она была поразительно легкой, почти невесомой в его руках, и эта физическая хрупкость разительно контрастировала с той стальной волей и отчаянной смелостью, что горели в ее глазах всего минуту назад. Слабый аромат вербены, исходящий от ее волос, смешался с горьковатым запахом виски и его собственным одеколоном, создавая странный, будоражащий коктейль.