Книга Её Сиятельство Графиня, страница 34 – Лика Вериор

— Вы про тот посредственный фельетон? «Черкесские корни»?

— Про него, — кивнул. Мы медленно пошли на выход из поместья.

— Не берите в голову — ещё при жизни батюшки ходили сплетни, а после Лермонтовской Беллы — разошлись пуще прежнего. Полагают, мол, он выкрал черкешенку, она понесла, родила меня — оттого меня так в горы тянет.

— А вас тянет?

— А кого не тянуло бы? — посмотрела на князя. — Я удивлена. Вы, кажется, знакомы с порядками горцев, неужели полагали, что слухи могут оказаться правдой? Будь так, отец бы умер не от малярии, а от горского кинжала, да и наши края — не черкесские, они иным горцам принадлежат.

— Не на секунду не сомневался. И всё же — вас они не смущают?

— Нисколько. Болтуны лишь ждут, что я поддамся их порядкам, но — уж простите, где это видано, чтобы законы Господни ради человеческих мнений нарушали? Скрывать себя с подобной страстью — моя личная прихоть, и всё же! Ну, сниму я вуаль? Что дальше? Скажут мало! Скажут — голову открой, и даром, что замужняя покрываться обязана. До тех пор и будут оголять, пока под исподнее не заглянут.

— Согласен с вами от и до, — кивнул князь. — Этим стервятникам лишь бы разорвать всех и каждого на кусочки. Оттого и сплетни распускают, что к вам не подступиться. Вы личность новая — но уже замужем, не дебютантка; из провинции — но родовиты без меры, богаты. Им нечем вас зацепить, нечем унизить.

Я не ответила, рассматривая открытый экипаж князя.

— Ваша светлость, позволите мне поехать своим экипажем?

— Я вызвался сопроводить вас, и будет невежливо оставить вас так…

— В открытом экипаже я замёрзну, а в закрытом, сами понимаете… — смутилась. Не хотелось в очередной раз напоминать о приличиях.

— Не извольте беспокоиться, — князь как-то весело улыбнулся. — Я сяду с кучером.

Спорить не стала — если его светлость того желает…

— Тиша, гони домой, обратно я сам!

— Как прикажете, — кучер кивнул и тут же поехал.

Когда я заходила в экипаж, князь подставил мне локоть, чем снова удивил. Не ладонь — локоть, и это показалось мне таким проявлением уважения — меня и моих принципов, что я думала об этом весь путь до усадьбы Безруковых, которая находилась в небольшом отдалении от города.

Так странно осознавать, что князь — на первый взгляд абсолютное воплощение придворного дворянства — не унижает мои взгляды, не насмехается над «устаревшей» моралью, а осторожно узнаёт больше, в общении подстраиваясь под меня.

Да, мы кардинально разнимся в некоторых мнениях, чего уж говорить — он военный до мозга костей! — но так увлекательны наши беседы, так спокойно разделять с ним свои — пусть даже абсурдные по современным меркам — мыли. Конечно, не всегда князь воспринимает мои слова со всей серьёзностью, но по крайней мере он чуток к тому, что относится к моей личности, и это — нельзя не признать! — располагает.

А его дружба со Львом? Толстой, пусть и не однозначен иногда, кутила и даже развратник местами (безусловно, он скрывает от меня эту сторону личности), но обладает неординарной философией, и я бы даже сказала моралью куда более высокой, чем средний господин его положения. И он не стесняется определять Воронцова — как друга, вкупе с Павлом…

Не знаю… Быть может, я была несправедлива к князю поначалу? Военные заслуги, определённо, черта отталкивающая, но по нраву, кажется, он вовсе не плохой человек.