Книга Любовь Советского Союза, страница 25 – Сергей Снежкин

— Спасибо тебе за помощь, конечно, но все это зря!

— Почему зря? Почему? – не чуя беды, старалась возродить волю возлюбленного Галина.

— Так я же не девица, подмахнуть при случае не смогу, да и мама моя в кровати с большим начальником о моей судьбе словечка не замолвит, – и он, не обращая внимания на окаменевшую Галину, начал раздеваться.

— Можно? – открыла дверь Таисия.

— Можно. Заходи, – великодушно разрешил Русаков. – Вечером за вещами зайду, – предупредил он Галину и, запихивая рубаху в брюки, вышел из гримерной.

— Чего случилось? – вытаращив глаза, спросила подруга.

Галина только сейчас, поискав глазами стул, стоявший прямо за ней, медленно села.

— Поссорились? – пугаясь Галиного молчания все больше, расспрашивала Таисия.

Галя поднесла ладонь ко лбу, недоуменно посмотрела на подругу.

— Он бил тебя? – догадалась Таисия.

— Помоги мне, – попросила Галина и повернулась к Таисии спиной.

— Галька, не молчи ты, ради бога! Скажи мне, что произошло между вами! – взмолилась Таисия, расшнуровывая платье.

Галя вышла из платья, как улитка из раковины, и спокойно ответила:

— Детство кончилось, Тася. Я повзрослела.

Русаков пришел за вещами поздно и очень пьяный. Он повернул ушко звонка, и дверь сразу же открылась.

Суровый военный, взглянув на Русакова, брезгливо спросил:

— Вы кто?

— Русаков, – трезвея, ответил актер.

— Живете здесь?

— Я за вещами, – тихо ответил Русаков.

— Документы, – потребовал военный.

Русаков лихорадочно зашарил по карманам. Паспорт был в пиджаке.

Военный взял паспорт и пошел внутрь квартиры. Русаков, стараясь ступать неслышно, вошел в прихожую, робко кивнул, здороваясь с дворником и заспанной соседкой – понятыми.

— Где твои вещи? – спросил военный из комнаты.

— Вот… чемодан, – Русаков показал на фанерный чемодан, перевязанный веревкой, стоявший у дверей.

В квартире шел обыск. Тетушки в ночных рубашках с накинутыми на плечи платками и с перекошенными от ужаса лицами сидели рядком на кровати. Клавдия почему-то стояла за шкафом, как будто пряталась. Энкавэдэшники, перетянутые портупеями, с наганами в кожаных кобурах, заканчивали обыск.

Военный, изъявший у Русакова паспорт, вскрыл его чемодан, небрежно порылся в одежде, а томик Шекспира пролистал в поисках заложенных между страницами бумаг.

— Ты кто? – спросил он, закрывая чемодан.

— Русаков, – повторил Саша. – Я актер.

— Здесь ты кто? – начал сердиться военный. – Родственник?

— Знакомый, – искательно ответил Саша.

Старший из военных закончил писать.

— Гражданка Лактионова, подпишите протокол, – приказал он.

Клавдия вышла из-за шкафа и, не читая, подписала бумагу. Тетушки почему-то именно в этот момент начали плакать.

— Теперь понятые, – приказал старший.

— Понятые? – повторила испуганно соседка, глядя на дворника.

— Иди, подписывай, – негромко приказал ей многоопытный дворник.

Соседка подписала там, где ткнул пальцем старший. Подписал дворник. Старший собрал бумаги, протянул Клавдии повестку:

— Завтра к десяти утра на Лубянскую площадь. Кабинет сто шестьдесят четыре. Следователь Коваленко. Это я.

Клавдия взяла повестку и вместе с ней опять спряталась за шкаф.

Энкавэдэшники ушли. Вместе с ними – понятые.

— Мне… что делать? – спросил Русаков, когда они проходили мимо.

Ему никто не ответил.