Онлайн книга «Десять дней в мае»
|
Да что ж такое-то? Что с ним? Что с ним не так? Куда подевалась та мягкость, с которой он обращался ко мне всего лишь день назад? — Спасибо, но не стоит беспокойства. Меня здесь насильно никто не держит, – я смотрю прицельно поверх его кудрявой, гордо посаженой головы. Опускаю взгляд. Мать моя мамочка, шея-то ну просто лебединая. – Ральф, – силком отвлекаюсь от этой порнографической детали его образа, – ты обещал мне показать свою библиотеку. Можешь провести? — Да, конечно, – Ральф улыбается, берет под локоток, – Ева! – кричит куда-то за спину, – Ты за главную пока. * * * Прохладно. Идеально: торшер с мягким светом, бездонное кресло и полки книг под потолок. Давайте будем честно – мне всегда уютнее в окружении книг. Уютнее, чем среди людей. А тебе, Уильям Хьюз – наоборот. И даже если вдруг, то ты не выдержишь этого моего затворничества. Потому что тебе никак без публики. А я должна быть одна. Потому что когда ты один, никто не бьет твое сердце… Ральф уже вернулся к гостям. Через высокие двери долетает шум вечеринки. Как вся эта толпа вместилась здесь? Адекватная часть отвлекается на подсчет: сколько, кто именно, в какой вероятной степени опьянения будет каждый из списка часа через два, к примеру, кого и как завтра опохмелять. Я делаю мысленные заметки, со вздохом негодования костерю по матушке Ральфа и его гениальность в плане устраивания вот таких вот "симпозиумов". Вспоминаю некстати папины легенды об институтских годах: "И ни разу ведь, стервец, в стельку не напивался! Всех вокруг умудрялся споить – а сам, как огурчик!" Вот ведь гадство! Укатает ведь он мне их, всех до одного! И это счастье мое, что тут только гости. Весь рабочий состав, в лице работников театра, костюмеров, гримеров и прочих – свои, местные, от принимающей стороны – в этих шабашах не учувствуют. Знают, чем заканчивается и что завтра им брать весь удар на себя. Поначалу я серьезно посчитала это такой формой бытового шовинизма. А теперь только радуюсь. И сама тут задерживаться не собираюсь. Дочитаю только сцену казни Кориолана – и в гостиницу. Бесстыдный лжец, ты гневом переполнил Мне сердце. Я мальчишка? Ах ты раб! - Отцы, простите. Вынужден впервые Я так браниться. Пусть собаку эту Ваш суд, отцы, изобличит во лжи, Чтобы клеветнику, чье тело будет Носить до смерти след моих ударов, Его признанье вбило в глотку ложь. Вот он – стоит, гордо вскинув свою красивую голову. Страха нет в его глазах, один вызов: попробуй, подойди! Меня рубите, вольски, на куски! Мужи и юноши, мечи омойте В моей крови! Мальчишка! Лживый пес! Коль летописи ваши пишут правду, То вы прочтете там, что в Кориолы Я вторгся, как орел на голубятню, Гоня перед собой дружины ваши. Я это совершил один. Мальчишка! Глаза опять на мокром месте, потому что я вижу – его лицо. Оскал, грубый, вызывающий и это нахальное великолепие, от которого запросто можно ослепнуть. О, как я хотел бы, Чтоб семь таких Авфидиев, как он, И весь их род пришли отведать этой Безгрешной стали! Последние его слова. Потом только кровь, опять. Вся эта книга – как истинная елизаветинская пьеса – пропиталась кровью. Выныриваю, как из жуткой трясины, с удивлением наблюдая, как мягко, почти интимно горит свет, как ярко звучат голоса. А за окнами опускаются тягучие, сиреневые сумерки. И люди, веселые, расслабленные, хорошенько уже разогретые – шумят. Слышно смех через приоткрытую дверь – и мне отчаянно хочется скинуть с себя эти дурацкие доспехи и пойти к ним, поучаствовать в этой, бьющей радужным ключом, жизни. |