Онлайн книга «Лист лавровый в пищу не употребляется…»
|
Похоже, и четвёртому выстрелу быть. Лавр закрыл собой Гору, за высоким ростом и широкоплечестью своею и двоих бы упрятал. Вот он и последний выстрел…сей…час…Вита – жизнь… По полу храма загрохотали сапоги. Рывком, до визга, распахнулась чугунная решётка в центре. Трое разом, машинально, нервически, обернулись на визготню. У придела объявился запыхавшийся Колчин, с наганом в руках. И уставился инженер не на лежачего, не на троих, готовых броситься, а в стену. Лавр взглянул следом за прибежавшим. Языки пламени стелились по киоту, забираясь внутрь створки. Лантратов сорвал с себя куртку, кинулся спасать Николу Мирликийского. Муханов, смекнув перевес сил, проворно нырнул в лаз с лестницей; за ним, чуть помедлив – гасить или бежать, спохватился Подопригора. Лавр сбивал огонь задымившейся курткой. Огонь жарил дерево, лик, лицо и руки – не поддавался. Колчин за подмышки поднял протодиакона и усадил на лавку возле медленно раскачивающейся решётки. — Да цел я, цел. Бросьте. Гасите… — Лантратов сам… Дыму больше… Уйдём, Лексей Лексеич, задыхнёшься тут. — Оттащите, оттащите подальше его. Я один собью. Наверх поднялся разочарованный Гора. — Утёк. Вёрткий! Но башку ты ему здорово расшиб, Лаврик. — Мой бегает, а твой лежит. Не шибко ли ты? — К ним всё дозволено, как они себе всё дозволяют… — Подгорел угол-то. Еле сбил огонь. Закашлялись один за другим. Снова тьма осела на плечи, теперь удушливая. — Свечу вот зажигайте, да подсвечник поднимите. Господи, Господи…что деется! Вы, чада, бегите немедля, говорю вам, бегите, бегите! — Верно. Вы вот что, ребята, давайте-ка отсюда. Где поклажа, Лексей Лексеич? — Ты, Никола, с ними. Сейчас люди… Стреляли тут. И огонь… У тебя оружье. Дыму-то, дыму… А всё ж спас Илия Пророк, огнь остановил. Господи, Господи… — А ты как же, старик? — Мне тут домовина. Куда я? Вон мёртвого того сдам и ответствовать стану за учинённое. В храме-то что устроили?! Стреляют в доме Божьем. — Живой он. Просто скажи – вора сдаю. Пока разберутся, кто да что. На военного он в своём кафтане не походит. Вор как вор. — Вам до людья уйти бы. Берите у солеи два баула да саквояж. Филипп, где саквояж-то? Не пострадал? — Чекист втащил сюда. Вон притулил. — До лавочки я давеча кое-что донёс… А вот оно, в саквояж вложить бы. Никак нельзя допустить отдать им вместилища святых мощей. Слышите? — Кричат. — Идите низом. Через дверку дровяную. С Богом, с Богом! Да как же вы теперь, касатики? — Я всё упрячу. Увезу в деревню. Берегитесь сами. — Упрячь, Лаврушка, упрячь. Богу помочь надо. Благослови, душе моя, Господа. Ох, горе, горе горькое… Трое, взяв по вещи в руки, спустились в подклет. Протодиакон встал на колени возле распластавшегося на полу. Наклонился над человеком, голову приподнял. «Господи, Господи! Что же это мы делаем? Что делаем?! Что творим?» В свечном мареве высвечивалась макушка лежащего, в чём-то густо-липком. Ладони диакона стали мокрыми. Послышался топот ног нескольких человек. — Горим! — Пожар! К решётке выбежали наскоро одетые сыновья Буфетова, сонный Калина-сторож, лысая женщина в мокрой шинели и за нею два вымокших милиционера. Закашлялись. Ноги у протодиакона ослабели, остатки дыма и запаха гари в ноздрях забил запах, какой не спутать ни с одним другим – запах крови. В голове помутилось, шлёпнулся мягко на пол. |