Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 256 – Галина Калинкина

— Теперича?

— …Смешная ты. Куда же сейчас? Как подрастёшь.

— И свадьба будет?

— Будет.

— И венчаться?

— А как без Бога-то?

— И платье подвенечное?

— Какое захочешь.

— Нынче свадьбы отменены. Не хочу, как Миррка в штанах и телогрейке.

— Мы же не комсомольцы. Пойдёшь за меня?

— Пойду. А Виту и Лавра в дружки, да?

— Да.

— А тебе вот предсказание вышло «бойся девичьих глаз».

Филипп рассмеялся.

— Тише, тише.

— У тебя глаза красивые, как у казачки. Таких разве боятся? У Вуленьки таки ж глаза, утонуть можно. Я тебе всё, всё покажу. Станицу, луга, речку. Там синь у нас, всё синё, синё…

— А Вуленька хто?

— Сестрица моя. Младшая.

— Ты что это… Не балуй!

— Да я ничего вовсе. Сама же целовала меня.

— Когда-т целовала?

— На крыльце.

— А ну, осади. Меня тётенька ждёть.

Липа пихнула Гору в плечо и вспорхнула с низкой скамеечки.

До Виты в Костиной комнате донёсся мужской смех, разговор двоих, потом грохот, упало что-то веское в медный таз и будто отдалось в мембрану тимпана. Заскрипела дверь. Совсем рядом. Привстала: кто здесь? Мушка ровно дышит, должно быть, видит сны о сцене – разжалованная актриса. Лунный свет серебрится на поверхностях. За другой стенкой, где, кажется, комната профессора, раздаются монотонные шаги. Могут ли люди сейчас спать? Спит ли Лавр? Какая странность вышла с его подарком. Как пели славно! Кажется, в ней до сих пор бродит, пульсирует его голос, проникает во все уголки обмякшего тела. Стало вдруг стыдно, натянула задравшуюся сорочку до пят и коленки поджала, обхватив руками. И вспомнилась его робкая рассеянная рука, находившая ненарочно её руку там, за столом, и тут же отдёрнутая в сторону. Какие счастливые Мушка и Костик. Счастлива ли Диночка, так решительно порвавшая с родным городом? Умчала её вспыхнувшая, исполненная риска любовь, неисключающая вероятности трагедии или внезапной победы, дай Бог, настоящая. Напрасно Филипп дразнит Липу прилюдно. Будто стыдится своих чувств к девочке. В том малодушие проглядывает. Как Мирра на комсомольскую Пасху решилась? Неужто кому-то нормой – Бога попирать? Твоё наивное изумление вырастает из незнания психологии другого человека, нового человека. Да, разные у нас праздники. В годовщину их революции и носа не хотелось из дома высовывать. Что с Сиверсом? Странная судьба, возникнуть, как видение, как вестник счастья, как стражник горя, и исчезнуть, словно вымысел. Не было никакого Сиверса. Ведь всего одна ночь-исповедь. А после – ничего. Но Толик ведь есть, сын своего отца. Вот нет папы, но в тебе живёт сосущее чувство тоски и виноватости. И от незнания даты смерти гнетёт вопрос: не делала ли ты какой глупости в тот день и тот час, не слишком ли веселилась. Отчего в дрёме всегда так сумбурны мысли? С одного на другое, с одного на другое. Кто же там ходит за стенкой? Кому не спится, как и ей?

В комнате у профессора действительно не спали.

Леонтий Петрович в бязевом халате и с зажжённой свечой в руках прохаживался от двери до окна. И Колчину не спалось. Хмель прошёл, увели, уложили, молокососы, решили, что пьян. Он крепок и вынослив, пусть и не молод, не так силён, как они. Разве что, бражное не часто принимает во времена скупые и хмурые, от того и захмелел скоро.

— Ты не рад, что ли, Леонтий, за сына?